Валерий Ковалев – Чистильщик (страница 6)
– Маем журек, бигос и зубровку.
– Пойдет, – согласился капитан. – Да, вот еще что, принеси мне еды для собаки.
– Не разумем? – вскинул брови поляк.
– Какой-нибудь колбасы и хлеба.
– Добже, – умчался.
Вскоре вернулся с бумажным пакетом. Там лежал круг ливерной колбасы и четверть пшеничного каравая.
– Так, я на пару минут выйду, – Николай взял пакет, – а ты неси остальное.
Рекс, грустно лежавший у мотоцикла, при виде хозяина оживился.
– Вот, подкрепись и ты, – выложил тот на траву гостинцы.
Овчарка, вскочив, начала с колбасы, довольно пуская слюни.
Когда Исаев вернулся, на столе исходил паром душистый мясной борщ, стояла изрядная порция бигоса и отливал янтарем графинчик.
Наполнив рюмку, капитан опрокинул ее в рот, взял из розетки тонкий ломтик хлеба, намазал горчицей и стал с аппетитом есть, одновременно по привычке наблюдая, что делается вокруг.
А вокруг царило веселье, что было понятно: кончилась война, наступил долгожданный мир. Через столик от капитана, сидели три офицера-артиллериста в такой же, как у него, полевой форме; напротив, у другой стены – подполковник в габардиновом кителе с молодой полькой, чуть дальше военные моряки, а также еще несколько компаний. С женщинами и без них. Время от времени доносился смех, теперь скрипка играла что-то веселое и задорное.
Съев все и опустошив графинчик, Николай махнул рукой официанту и расплатился, отсчитав несколько новеньких купюр. А еще дал червонец на чай, от кого-то слышал, что так полагается. Потом, откинувшись на спинку стула, вынул портсигар, щелкнул крышкой и закурил, слушая очередную мелодию.
Звякнул колокольчик на входной двери, в зал вошла группа польских офицеров, при параде и изрядно навеселе.
Пройдя вперед, уселась напротив артиллеристов. Спустя несколько минут стол «жовнежей»[23] ломился от выпивки и закусок. Приказав официанту убрать рюмки, стали пить из стаканов. А потом, стуча кулаками по столу и заглушая мелодию скрипки, заорали:
Один из артиллеристов (старший лейтенант) попросил союзников вести себя тише, после чего к нему нетвердо прошагал польский майор. Встав в двух шагах, выхватил их кобуры парабеллум и выстрелил тому в голову – промазал. Очередной раз не успел.
Старлей, с побелевшими от бешенства глазами, вырвал оружие и рубанул им поляка в лоб. Тот, обливаясь кровью, повалился спиной на пол. В зале раздались женские вопли и визг, назревал скандал, вскоре появился комендантский патруль, попытавшийся задержать артиллеристов.
Но, как говорится, не судьба. Тот же старший лейтенант, держа их на прицеле, потребовал пропустить (блюстители устава отступили), и все трое выскочили в двери. За окнами процокали быстрые шаги, а потом стихли.
– М-да, не хилые ребята – пожевал мундштук погасшей папиросы Исаев, бесстрастно наблюдавший драму. К полякам он относился неоднозначно, к чему имелись причины.
Когда наши войска вошли на территорию бывшей Речи Посполитой, часть ее сынов, из Армии Крайовой, находившихся в подполье, стали совершать на освобожденной территории диверсии, а также убийства советских офицеров и солдат. Несколько таких боевок капитан уничтожил лично, когда служил в СМЕРШЕ.
Армия Людова, сформированная в 1944-м году, при поддержке Москвы, тоже не впечатляла. Опыта ведения боевых действия она не имела, да и храбростью не отличалась. Местное население встречало освободителей тоже не особо приветливо. Так что случившееся в ресторане Николая не удивило. Видел много хлеще.
Когда в начале августа 41-го они вышли лесами к своим, то сразу же влились в отступавшие к Киеву части. Двигались всю ночь, по дорогам и бездорожью. В слитной людской массе вперемешку двигались танки, орудия и повозки, а над ними, тяжело сотрясая воздух, в небе плыли волна за волной следующие на восток армады немецких бомбардировщиков.
На западе не утихала бой, от тяжелых ударов вздрагивала земля. К переправе вышли на исходе ночи. Она была наведена из понтонов и вся запружена отступающими войсками.
В этот предутренний час, когда с минуты на минуту могли возобновиться налеты немецкой авиации, все отступающие войска старались как можно быстрее преодолеть водную преграду и укрыться в лесах на восточном берегу.
На подходе к переправе скопилось огромное количество техники и людей, среди которых царили хаос и неразбериха. Временами эта масса начинала движение, понемногу втягиваясь на мост, затем оно стопорилось и снова возобновлялось. Все перемещения колонн и разрозненно отступающих групп сопровождались ревом моторов, ржанием лошадей, звуками команд и густым матом.
Когда бойцы, с которыми следовали пограничники, подошли к переправе, движение на ней вновь прекратилось. На середине моста стояли две закопченные «тридцатьчетверки», в двигателе одной из которых копались несколько танкистов в замасленных комбинезонах.
По виду машин можно было со стопроцентной уверенностью заключить, что они недавно вышли из боя и находились не в лучшем состоянии. С правой стороны танки обтекали матерящиеся пехотинцы, для движения же орудий, грузовых автомашин и повозок оставшейся ширины понтона явно не хватало.
Уже через несколько минут к танкам подбежали несколько офицеров, требуя немедленно освободить проезд. Между ними и экипажами начался бурный диалог, который был прерван звуками раздавшегося за спинами автомобильного клаксона.
Непрерывно сигналя, к месту затора подвигалась запыленная «эмка», в которой находился какой-то крупный военный чин в хромовой куртке с охраной – капитаном и двумя автоматчиками. В нескольких метрах от «тридцатьчетверок» автомобиль остановился, а незнакомый командир в сопровождении капитана подошел к экипажу и хрипло рявкнул:
– Старший, ко мне!
Один из танкистов подбежал и, приложив руку к шлемофону доложил:
– Командир второй роты сорок третьего танкового полка лейтенант Краснов!
– Почему, мать твою, стопоришь ход переправы?! Немедленно убрать машины!
– Товарищ генерал, поломка в двигателе практически устранена. Через пять минут начну движение!
– Никаких пяти минут, приказываю сбросить поврежденный танк с переправы. Выполнять!!!
– Виноват, у меня приказ своего командования, вывести технику на…
Договорить он не успел. Хлопнул выстрел, и танкист стал оседать на настил понтона. В руке генерала дымился пистолет.
– Немедленно сбросить машину с переправы! – приказал он застывшему у танка экипажу, сел в «эмку», и та, набирая скорость, понеслась в сторону правого берега.
Несколько мгновений люди в комбинезонах молча смотрели на своего мертвого командира, затем старший из них что-то бросил остальным, те быстро втащили тело в танк и сами скрылись в люках. Еще через секунду взревел двигатель и, сдав назад, бронированная махина сбросила своего поврежденного собрата с моста. Затем башня тридцатьчетверки слегка развернулась, орудийный ствол пошел вниз и уставился на въезжающую на противоположный берег «эмку».
Оглушительно грохнуло, и на месте автомобиля взметнулся разрыв, в разные стороны полетели колеса. А танк, взвыв мотором, залязгал по настилу на восток. Переправа возобновилась…
Выйдя из ресторана, капитан надел на голову фуражку и направился к мотоциклу, а когда стал его заводить, услышал за спиной, со стороны бульвара громкий крик:
– Никола!
Обернулся. К нему спешил польский поручик.
– Янек? Живой? – широко раскрыл глаза, и они обнялись.
В ночь начала войны Ян Новак, близкий друг Исаева, еще с двумя пограничниками находился в секрете[24]. Когда заставу подняли «в ружье», и она, приняв бой, полегла – исчез. Николай считал, что сержант погиб. А он вот, целый и здоровый.
– Ты как здесь? Да еще в польской форме, – держа за плечи, разглядывал он товарища.
– Долгий разговор, – махнул тот рукой. – Вот так встреча! А собачка, гляжу, вроде как Рекс, – кивнул на овчарку.
– Того убили еще под Бугом, – ответил капитан. – Но этот не хуже.
Словно в подтверждение его слов, кобель дважды басовито гавкнул.
– Ну, так что? Давай обмоем встречу, – лучился радостью Новак. – Знаю тут одно хорошее место. Вскоре мотоцикл с сидевшим сзади новым пассажиром откатил от сквера.
«Хорошее место» оказалось уютной пивной в старой части города, имевшей открытую террасу с видом на Вислу. Судя по всему, Новака здесь хорошо знали, и вскоре друзья, хлопнув за встречу по рюмке водки, под скворчащие колбаски потягивали золотистый пильзнер, закусывая орешками.
– Значит, желаешь знать, как я здесь и почему? – заказал поручик по второй кружке. – Тогда слушай… Если помнишь, в ту ночь со мной в секрете были Паша Золотов и Сергей Швачка. У меня «дегтярь»[25], ребята с винтовками. Лежим, значит, у реки, наблюдаем, соловьев слушаем.
Под утро со стороны запада гул самолетов. Идут на большой высоте на восток, целыми косяками. Серега говорит: «Это, братцы, война». А я ему: «Молчи, дурак», хотя и сам так думаю. От одного отделились несколько, слышим, в той стороне, где застава – взрывы. А с другого берега из тумана появились надувные лодки с солдатами. Насчитали полтора десятка. Как только достигли середины, я приказал «Огонь!» – половину расстреляли. Потом еще и еще, у меня даже ствол раскалился. А затем по нам ударили из минометов, второй серией накрыли. Очухался, в ушах звон, слева Сергей, посеченный осколками – справа, без головы, Пашка. Поднял глаза, а там ствол винтовки в лоб – ауфштейн! Кое-как встал – рядом чужой солдат в каске. Скалит зубы и толкает прикладом – форвертс! Спустя полчаса у развалин заставы таких, как я, построили человек пятнадцать, все в исподнем и пыли, видно, камнями завалило. Среди них политрук Куперман с разбитыми очками. Вперед вышел офицер и в него пальцем: «Юде?» Тот в ответ: «Я коммунист, а ты пошел на х…» Политрука тут же вытащили из строя, поставили напротив и расстреляли. А один солдат, с галуном на воротнике, подошел, расстегнул штаны и помочился на тело. Офицер захлопал в ладоши – браво, другие немцы хохотали.