Валерий Киселёв – Чёрная бабочка на красном колесе. Разные судьбы – разная правда (страница 5)

– Курить я начал на турецком фронте.

(А сам вспоминаю, когда же русские в последний раз воевали с турками.) – На каком – каком фронте?

– На турецком. В армию меня призвали в 1916 году, наш полк стоял под Трапезундом. Но потом курить я бросил, снова закурил в Отечественную, бросил, как война кончилась. А выпивал я очень редко, по праздникам. Последний раз – больше тридцати лет назад, на золотой свадьбе.

Григорий Данилович, сделав небольшую паузу, без запинки назвал номера полка и дивизии, в которых служил в первую мировую войну:

– Четыреста восемьдесят девятый Рыбинский, а дивизия – сто двадцать третья пехотная.

– И бои хорошо помните?

– А как же! Один раз пулеметной очередью убило товарищей слева и справа, а я жив остался. До старшего унтер – офицера дослужился. А в Красной Армии – только до ефрейтора. Звание старой армии не признали.

– А детство свое вы хорошо помните, Григорий Данилович?

– Детство было обыкновенное. Дед мой был из Полтавской губернии, отец солдатом прослужил 15 лет и остался в Армении, там я и родился, первым. А всего нас было восемь братьев и четыре сестры. Сейчас я один из них остался. Мама умерла в сорок лет, от гриппа, папа в семьдесят. Закончил я три класса церковно – приходской школы, потом был учеником у немца – краснодеревщика, в Тифлифе. Помню хорошо армянскую резню в 1905 году, много тогда людей погибло. Девочек всех прятали, но русских во время резни не трогали. Армяне один раз закопали в Степанаване сорок турок, но один из них выполз, прибежал к своим и все рассказал. Вот тогда и началась резня.

В беседе принимала участие и дочь Г. Полторака, Валентина Григорьевна, она добавила:

– А потом резня была и в 16—м году, папа тогда находился на фронте. Помню эпизод, рассказанный мамой: турок на коне срубил саблей армянину голову, и тот, без головы, в горячке пробежал еще метров сто.

– Григорий Данилович, а Октябрьскую революцию вы где встретили?

– В Трапезунде. Получили приказ на отход, и наш полк ушел в Севастополь, а тех, кто был уроженцем Закавказья, распустили по домам.

– А в гражданскую войну вы где были?

– Там же, в Армении, в партизанском отряде, с дашнаками воевали. Был ранен в руку. Один раз попал в автомобильную аварию, это когда служил в 209—м полку НКВД, мы в Баку охраняли важные государственные объекты. Это в годы Великой Отечественной. В аварии получил сотрясение мозга, и сердце у меня потом долго болело.

– А 20—30—е годы хорошо помните?

– Конечно. Восемь лет, при НЭПе, работал в артели столяром, потом на мебельной фабрике. И после демобилизации из армии в конце 45—го – тоже все время на мебельной фабрике, последнее время заведующим производством.

– Почти весь Степанаван снабдил своей мебелью, – сказала Валентина Григорьевна.

– Григорий Данилович, а у вас большая семья?

– Трое детей, трое внуков, четверо правнуков, жду праправнуков. Сын – летчик – истребитель, живет в Алма – Ате, дочь – врач, со мной. Один сын умер.

– А вы помните, как со своей женой познакомились?

– Нечаянно. У меня была на примете 14—летняя девочка, но, думаю, пусть подрастет до 16. Сосватали же за другую. Тетя мне говорит: «У нас здесь только две девочки хорошие остались, не бракованные, бери одну из них». Было это в 1921 году. Пришли свататься, а у нее уже другие сваты сидят. Подождали, и мои уговорили отдать Антонину за меня. Венчались в церкви. Жена у меня была очень хорошая, сильная. Ее отец вообще один держал быка за ногу, когда подковывал. Косила она быстрее мужчин. Всех ее братьев взяли на войну, она в доме была за старшего в 13 лет.

– Вы такую жизнь прожили… Какое время было для вас самым тяжелым?

– После войны. Хотя – трудно всегда было. То разруха, то голод. В плохое время я родился. Сейчас оглядываюсь на прожитое и сам себе не верю, что я сто лет прожил. Я как будто недавно родился, а вот уж надо собираться…

– Папа, а разве самое тяжелое время было не тогда, когда вы на Украину в коммуну переехали? – спросила Валентина Григорьевна. – Там, это в 21—м году, начался голод и многие умерли. Кто остался жив – вернулись в Армению.

– Но все же в такой длинной жизни были и хорошие годы?

– Хорошего времени я не видел. Разве что при НЭПе. Тогда мешок муки пять рублей стоил. Было обилие всего. А сейчас – не знаю, как мы будем выбираться из этой пучины.

Григорий Данилович назубок помнит все цены времен Брежнева. Сколько стоила капуста, морковка, картошка. В «L – клубе» можно смело выступать!

– Вы при стольких вождях жили – не хватит пальцев, чтобы сосчитать. При каком из них стране было лучше всего?

– Трудно сказать. Кого ни ставили, все только о своем животе думали, но не о нас. Сталинцем я не был никогда, хотя до последнего на партсобрания ходил. Много при Сталине народу безвинно пропало. Но дисциплина при нем была крепкая, это хорошо. А коммунизма у нас не было, нет и не будет. Вообще коммунистической партии лучше бы сменить название на «народную».

– Григорий Данилович, вы телевизор смотрите?

– Читать не могу, зрение не позволяет, но телевизор смотрю. Люблю о международном положении и «Санта – Барбару», сериалы разные.

– В чем вы видите секрет, что дожили до ста лет? Что вы любите есть?

– Всю жизнь ел что дают. Любил жареное мясо, картошку, сало. Сейчас – больше молочное, мясо редко. А главный секрет прост: труд, труд и труд.

– А серьезно болеть вам приходилось?

– Был у меня инфаркт, через полтора месяца как на пенсию вышел. Делали операцию по зрению, в прошлом году воспалением легких болел. Мне здоровье помогла сохранить собака, жила у нас 14 лет. Не давала мне покоя, все время гулял с ней.

– В Бога вы, наверное, вряд ли верите?

– Если ты делаешь хорошо людям – в тебе Бог, если зло – в тебе дьявол. Я очень долго жил в Армении, и из русских на фабрике удержался я один. Потому что всем делал только добро. Добро всегда побеждает зло.

Григорий Данилович Полторак вступает во второе столетие своей жизни с оптимизмом. И с пенсией всего в 287 тысяч рублей… Заслуги его по защите России от турок в годы первой мировой войны не дают основания считаться ветераном войны. Есть у него медали «За оборону Кавказа», «За победу над Германией» и «За доблестный труд в Великой Отечественной войне», но этого, оказывается, недостаточно, чтобы иметь такие же льготы, как у участника войны.

1.3.97 г.

ПОСЛЕДНИЙ ИЗ МЯТЕЖНЫХ КРОНШТАДЦЕВ

Несколько лет назад современные российские историки взялись за новое, без идеологии, изучение событий Кронштадтского мятежа 1921 года, начались поиски его участников. И даже самым молодым из них должно было быть уже 100 лет, двоих все же нашли. Один жил в Риге, бывший латышский стрелок участвовавший в подавлении восстания, а второй оказался единственным оставшихся в живых участников обороны Кронштадта. Последний из мятежных кронштадтцев – нижегородец Иван Алексеевич Ермолаев.

Он удивительно бодр для своих 94 лет, прекрасная память. Живая история: все видел своими глазами. Указом президента России Б. Ельцина 10 января 1994 года все участники кронштадтских событий реабилитированы. И сам термин «мятежный» в описании тех далеких событий применять, следовательно, нельзя.

В 1918 году студент энциклопедического института в Нижнем Новгороде (был, оказывается, и такой) Иван Ермолаев был призван в Волжскую военную флотилию. Он учился на историко – филологическом факультете, поэтому попал в редакцию газеты флотилии секретарем. Летом гоняли белых по Волге, а с поздней осени – за учебу. И так два года. По долгу службы И. Ермолаев встречался с такими знаменитостями гражданской войны, как командующий Волжской военной флотилии Ф. Раскольников и комиссар Л. Рейснер.

– Любила пожить Лариса Рейснер, – рассказывает И. Ермолаев, – простая была, хотя и дочь профеccopa. И Раскольников незаметный был. Приходилось ездить с ними на фронт.

В начале 1921 года Ф. Раскольников был командующим Балтийским флотом. Хотя по званию он был всего мичман.

Вот что пишет о Ф. Раскольникове в статье «Кто спровоцировал Кронштадтский мятеж» («Военно – исторический журнал», 1991): «Главную дезорганизацию во все внес командующий Балтийским флотом Ф. Раскольников. Когда он находился со своим штабом на Кронштадте, по его распоряжению готовились такие обеды на камбузе: для штаба – суп с мясом и еще два блюда, а для командующего и его и его ближайшего окружения приготавливались кушанья повышенной калорийности, о которых простые моряки не могли и мечтать. Команда, естественно это видела и возмущалась».

После разгрома Врангеля в стране была очередная мирная передышка и матросы Волжской флотилии и перед новым назначением в Кронштадт получили отпуск. Оказался у себя на родине и матрос Ермолаев.

– Приехал к отцу в деревню, – рассказывает Иван Алексеевич, – Голод, разруха. Показал он полную сумку квитанций об уплате налогов. Хозяйство из – за этой продразверстки было совершенно разрушено.

– Много ли было у отца земли?

– Четыре десятины, и кормились на ней шесть человек. Пошел я жаловаться в местный комбед, там сидят шесть бородатых мужиков за бутылкой самогона. Ничего от них не мог добиться. Вот с таким настроением и приехали мы в Кронштадтскую радиоминную школу.

Ермолаев не был ни эсером, ни анархистом, более того, еще в 1918 году он сам создал коммунистическую ячейку. Но вот парадокс: из ее 14 членов в партию приняли всех, кроме ее организатора, И. Ермолаева.