Валерий Киселёв – 245-й… Исповедь полка. Первая чеченская кампания. Книга 1-я (страница 15)
Командиром нашей роты был капитан Николай Николаевич Тимко, боевой офицер, прошел Афганистан, Ленинакан. Командиры взводов – Дмитрий Мерзляков, штатный, кадровый офицер, очень грамотный сапер, и Влад Паникар – головастый был парень. «Пиджаков» у нас в роте не было.
«Я мужик или кто?»
Богдан Баглий, командир хозяйственного взвода, старший прапорщик:
– Жена мне говорит: «Может, ты откажешься ехать?» – «Нет. Поеду. Хочу испытать себя, как мужик. Я мужик или кто?».
В полк я попал третьего января 95-го года, прикомандирован был из 278-й бригады. Когда в полк стали прибывать люди с Дальнего Востока, мне, как командиру хозяйственного взвода надо было из них выбрать тех, кто умеет готовить пищу. Надо было получить кухни, имущество, продукты… До самой погрузки в эшелон заканчивали в час-два часа ночи, а в шесть – подъем, и снова: получение имущества, техники, продуктов. Мой взвод был подготовлен нормально. Срывов никаких не было.
«Идёшь по казарме – один мат стоит…»
Александр Коннов, заместитель командира полка, подполковник:
– Офицеры – постоянно кто-то прибегает, кто-то убегает, запомнить не успеваешь – кто такой? Начали присылать офицерский состав. Жизнь пошла… Оружие привезли – валом, и в ящиках автоматы, и россыпью, как угодно. Начали вооружаться…
А вечером в казарме на двухъярусных кроватях – солдат на солдате, тесно. Идешь по казарме – один мат стоит, никто нормально ничего не говорит. Я сам там одурел окончательно, потому что, что такое зам командира полка – это самому нужно быть, как собака. Я до утра ходил с мегафоном. Мрак, сумасшедшей дом…
«В какой люк прыгнуть…»
Олег Шатохин, капитан:
– Полтора суток мы только принимали людей. Разместили всю эту ораву сначала в клубе, рассчитанном на четыреста человек. Прислали с ними и сержантов из учебок. Командиры отделений, наводчики-операторы, все были с удостоверениями.
Я на второй день пошел заниматься с экипажами, распределил по машинам и дал команду занять штатные места. И вижу, как наводчик-оператор с командиром БМП бегают по броне и думают, в какой же люк ему прыгнуть – они никогда не сидели там! Даже люка на башне не знают, в какой из них кому прыгать! Где он вообще в БМП сидеть должен! Мне чуть хреново не стало… Ну, пехоту можно быстро научить, а этих-то как научишь?
«Самому запускать двигатель не приходилось…»
«Гранит-60», механик-водитель БМП-2 6-й мотострелковой роты, сержант:
– В парке с техникой было гораздо уютнее, чем в роте. Помню, первый раз заводил свою БМП… Знал, как это делается, только в теории, благо книгу об устройстве и обслуживании БМП всегда держал под рукой. Поскольку в учебке техника была такая, что заводилась еле-еле, и глохнуть на ней было крайне нежелательно, на танкодроме при вождении техника всегда стояла заведенной, и самому запускать двигатель не приходилось, инструктор лез сам и заводил, если что. Чужому это дело не доверял. Ну, так вот – пытаюсь запустить подогреватель – никак, все вроде делаю, как надо, а он не фурычит, хорошо, что прапорщик, по-моему, Червов, подсказал подергать тумблер свечи туда-сюда. Подергал, свеча нагрелась, и подогреватель запустился. Видимо, окислились контакты от времени. После этого проблем с ним не возникало.
Пока я ковырялся по своей части, Емеля сидел в башне и тоже что-то ковырял, ставил пулемет и чего-то там ворчал. Периодически смотрю, как народ на соседних машинах суетится, пушки чистит, говорю ему: «Емеля, ты пушку-то разобрать можешь?», – «Могу, что ее разбирать-то?». И правда, парень оказался толковый. Пыхтел там что-то, стучал молотком, «пальцы» какие-то откуда-то вытаскивал, я ему, чем мог, помогал. Пушку разобрали, Емеля все запчасти аккуратно на броне разложил, и начал их протирать и смазывать. Ствол был полностью забит каким-то солидолом, почистили. Собрать пушку не успели, аккуратно накрыли брезентом и поехали в роту.
Наутро Емеля слег с температурой. Поехал без него, выделили мне временно другого наводчика, спрашиваю: «Пушку собрать сможешь?» – «Ага!», – отвечает. Собрал как-то не так, закачивать пружину начал – заклинило пушку. «Ну, все, – думаю, – пи… ц, повоюем». Наводчик этот потом куда-то смылся, больше его я не видел. Дальше я ковырялся в одиночестве.
В какой-то из дней приказали выгонять технику из парка. Завел машину, съехал со шпал, на которых стояла машина, и выехал из парка. Показали, куда поставить машину, поставил, заглушил двигатель. Остальные механики тоже начали свои БМП выкатывать, и тут произошел курьезный случай. Один из механиков служил у нас в учебке хлеборезом. Обучение на механика-водителя он тоже проходил, как все, т.е. «корки» имел. Тронулся с места, и въехал прямо в борт стоявшей в проезде БМП. То ли забыл, где тормоз, то ли перепугался. Может быть, и тормоз не работал, не знаю, но фальшборт машине он разворотил. Остальную технику наш ротный, по-моему, сам выгонял из парка. Потом принесли краску, зеленую и белую, и трафареты, я замазал старый бортовой номер и нашлепал на бортах и корме новый номер – «860».
Пока я занимался тюнингом своей БМП, подошли ко мне двое офицеров или прапорщиков, не помню точно, спросили: «Какие есть проблемы с машиной?». Ответил, что по моей части никаких особых проблем, а с башней полная ж…: пушку заклинило, наводчик болеет. Ребята запрыгнули на броню, разобрали пушку, ствол еле вытащили, собрали снова: «Все, теперь работает».
«Времени было катастрофически мало…»
Александр Коннов:
– В шесть утра подъем, и машина закручивается – опять стрельба, вождение. Из этих тысячи семисот оказались и матросы, и хлебопеки, и авиаторы. Никто ничего не умеет… Может быть, человек пятьдесят было механиков-водителей, наводчиков орудий столько же, а БМП-2 никто не знает. Надо было учить, хотя бы две недели. Времени было катастрофически мало. Но сделали, что могли.
В полку в эти дни работали офицеры дивизии, армии, все были разбиты на учебные группы. Присылаемые в полк из других частей округа офицеры убегают пачками, одних привозят – другие убегают, других привозят – эти убегают. Мои с Воронежа все держались: «Товарищ подполковник, мы уйдем только с вами!». – «Не позорьте, – говорю, – своих родителей, и себя не позорьте, все это когда-нибудь закончится. На роду написано, что убьют – значит, убьют, не написано – не убьют». Они все со мной так и пошли в Чечню. Хотя к лейтенанту Калашникову отец приезжал, он был у него полковник. Не ушел, поехал с нами. Потом орден Мужества получил, а так бы был дезертиром.
«Ребята, вам же в атаки не ходить!»
Игорь Бабанин, старший помощник начальника штаба полка по кадрам и строевой части, старший лейтенант:
– Написали рапорта, что не поедут в Чечню, командир зенитного дивизиона, командиры артиллерийских батарей и начальник вещевой службы полка. Я с ними беседовал: «Ребята, вам же в атаки не ходить!» – «Нет, всё… Жёны…» Когда дали ход рапорту командира зенитного дивизиона, оказалось, что он и не идет в Чечню, только батарея «Шилок». Он, седой, большой, всегда всё просчитывал, такой был положительный, его дивизион – лучшее подразделение полка, и такой прокол.
С нами в Чечню пошел прикомандированный к нам узел связи, для организации связи с «большой землей» (штабом армии, округа и другими органами центрального управления минобороны), хотя по штату он нам и не был положен. Они базировались также в Мулино. Его командование – старшие офицеры, не поехали, вместо себя направили старших лейтенантов, командиров взводов. Ребят командировали на должности сразу на три ступени выше. Толковые офицеры, с хорошими человеческими качествами. Прошли с нами всю компанию, ни разу не подвели. Потом, летом, на их замену стали приезжать те самые старшие офицеры, когда стало ясно, что не так страшен черт, как его малюют и можно, особо не напрягаясь, получить награды, звания и льготы.
Текучка офицеров в эти дни была колоссальная, да еще в сжатые сроки формирования. Офицеры убегали! Утром я привожу командиру батальона Цуркану командира взвода, он в обед ко мне приходит: «Лейтенанта этого нет, пропал». Вечером привожу другого – утром его уже нет. В бардаке 94-го года за это офицеров не наказывали. Из Германии в полк вообще не приехали восемь прапорщиков. Кто-то на Украине осел, кто-то перешел в другие части, и мы их задним числом увольняли. Сначала они в СОЧ (самовольно оставивших часть – авт.) числились, клеточки в штатке занимали.
Большая часть офицеров по штату на момент отправки полка в Чечню была. Полк офицерами укомплектован был на 90 процентов. Где-то взводных не хватало, но прапорщиками укомплектованы были на сто процентов. Прапорщик Эдик Андрюхин, он работал в отделении кадров нашей дивизии, просился, но я не мог оформить, не было должностей, потом один прапорщик заболел, и он пошел с нами на должности старшины минометной батареи второго батальона. Андрюхин был ранен, в госпиталь попал, жена к нему приезжала, общалась с ним, и вдруг нам через месяц после его ранения приходит сообщение, что он умер. Я был шокирован этим сообщением и винил в первую очередь себя, что не смог уговорить его работать у меня в строевой части. Не мог он бросить своих минометчиков, с которыми прошел трудности первых дней и где сложился настоящий воинский, мужской коллектив.