Валерий Киселев – Непримиримый (страница 9)
– Не все, конечно, задаю, по обстановке.
Они вышли из церкви и направились к ближайшей закусочной в переулке.
– По сколько будем брать? Грамм по двести сразу? – спросил Рыжов.
– Я сначала пива, – сказал отец Александр.
Потёмкин с удивлением смотрел, как тот жадно осушил бутылку – она ушла в его солидный живот за какие-то мгновения. Отец Александр вкусно крякнул и вытер ладонью прокуренные усы.
– Да, чувствуется тренировка в немецких гаштетах… – улыбнулся Иван.
«Как изменилась жизнь…» – вздохнул Иван и невольно вспомнил, как у них в батальоне, в Афганистане, проходило единственное на его памяти отчетно-выборное партсобрание. Комбат сидел в майке и трусах, замполит Ерофеев, правда, одетый. Начштаба Галиев и зампотех Вашкевич пришли поддатые, но немножко. Коммунисты набились в палатку, сели все.
Комбат начал:
– Давай. На повестке два вопроса. Первый – отчёт секретаря парторганизации, то есть меня. Второй – выборы секретаря первичной парторганизации второго танкового батальона. Кто за то, чтобы утвердить повестку дня? Утверждаем, ну её на хер. Так. Что по первому вопросу? Нехер слушать, всё знаем, удовлетворительно, всё хорошо. Протокол потом напишем. Кто против? Есть кто против?
Все в палатке дружно:
– Никак нет!
– Пиши: все за. Давайте ко второму вопросу. Какие кандидатуры будут по выдвижению секретаря партийной организации?
Иван с друзьями-лейтенантами сидел в углу. Привык, пока учился, что партия – наш рулевой, а тут всё так опошляется, всё так просто…
– Кто вторая кандидатура?
Ротный Майстренко:
– Я предлагаю майора Вашкевича!
– У меня самоотвод!
– Какой, на хер, самоотвод! Молчи, товарищ майор! Ещё есть кандидаты? Веди собрание, капитан.
Встал замполит батальона капитан Ерофеев:
– Я должен напомнить, товарищи коммунисты, что несколько кандидатур выставляется! Но коли одна кандидатура поступила, значит, за одну будем голосовать.
Комбат:
– Ведите собрание!
– Товарищи коммунисты, поступила кандидатура…
– Я не могу, у меня самоотвод!
– Товарищ коммунист Вашкевич, вас никто не спрашивает!
Комбат встаёт, грузный, в майке, трусы семейные, синие:
– Ну что, товарищ Вашкевич, я вас поздравляю с назначением вас секретарём парторганизации. И смотри у меня, блять…
Замполит вдруг вспомнил:
– А кто протокол будет писать? Надо выбрать!
Комбат:
– Нехрен выбирать, вон Галиев был секретарём, а сейчас писарем будет при нём. Всё, заканчивайте.
Так партсобрание и провели.
Только выпили по первой, как к ним за столик, со своим стаканом и бутербродом с селёдкой, подсел отставник из их гарнизона майор Жбан. Толстенький, под стать фамилии, с длинным носом, ушки топориком. Прославился он на весь гарнизон как бабник, не пропускавший ни одной юбки, однажды выскочившим изречением «Если бы я был женщиной, я бы хуй изо рта не выпускал» и поэмой собственного сочинения, которая начиналась так:
Жбану, чувствуется, требовалось излить душу. Сбиваясь на ненужные подробности, отхлёбывая глотками водку, словно чай, он стал рассказывать, как его жена привела в дом какого-то работягу с наколками, они спят в открытую, и всё это на глазах дочерей.
– Что делать-то, мужики? – вдруг тихо спросил Жбан.
– В милиции был? – спросил его Выдрин.
– Участковый сказал, что пока нет тела, не будет и дела… Подрались с ним, так дал по рёбрам, что в больницу ходил…
Потёмкин хорошо знал эту пару. Благоверная Жбана была намного его младше, имела дочь от первого брака, жадные на мужиков глаза и не самую лучшую репутацию.
– Нехрен было вообще на ней жениться, Толя, – сказал Иван. – Она у тебя кто по национальности?
– Мать – русская, отец – какой-то кавказец.
«Хотя при чём здесь национальность, – подумал Потёмкин. – И наши дуры на любую подлость способны…»
– Да, надо жениться только на своих, – с огорчением протянул Жбан. – Вот у моего старшего брата дочь, дура, вышла замуж за какого-то дагестанца и живёт теперь там, как в гареме. Внук его уже не наш… И я дочь свою теперь потерял…
– А у меня, мужики, дочка вообще за египтянина вышла, – сказал грустно Выдрин. – В турпоездке была, он её окрутил, теперь вот внук у меня – египтянин! Скоро год будет мальцу…
«Так вот и размывается русская нация… Сами мы дурак на дураке, а бабы наши вообще дуры», – подумал Потёмкин, закуривая беломорину.
Иван вспомнил, как на партсобрании, только их вывели из Германии, они обсуждали этого Жбана, тогда ещё капитана, за аморальный образ жизни: бросает жену и женится на другой.
А Толя сидит:
– Товарищи коммунисты! Она жрать не готовит! Я вот из Германии вышел, а она ковры, тряпки собрала и в Москву отвезла…
– Это не является основанием для развода, нужно воспитывать её!
Жбан снял ботинок, палец из дырявого носка торчит.
– Вы видите, как я хожу?!
– Товарищ Жбан, вы тут не ёрничайте, спрячьте свой большой палец!
Проголосовали объявить ему выговор, обязать восстановить отношения с женой.
Когда собрание закончилось, Жбан выдал товарищам-коммунистам:
– Хрен ей!
– Надо же жену воспитывать!
– Какое, на хер, воспитывать?! Она спит с другим, все вещи уволокла, а я её буду воспитывать?!
Сзади за столиком, склонившись друг к другу, перетирали что-то своё четверо в кепках, надвинутых по глаза. Вдруг один из них крикнул громко и с вызовом:
– Да я вор! У меня четыре ходки, а ты – чмо!
Иван невольно оглянулся. «Это он гордится, что вор?» – ударило Потёмкину в голову.
Иван встал, подошёл к парню.
– Ты – вор? И этим ещё и гордишься?