Валерий Ивашковец – Осенний полонез. Сборник рассказов. Лирика, драма, ирония, юмор (страница 8)

В густой посадке, которую Афиноген Петрович присмотрел уже давно, он добросовестно три раза, не отрывая глаз от ночной проказницы, прижимая пакетик зелья к сердцу, прочитал заветные заклинания… Потом была тайная встреча с Данилкой, и процесс отворота вступил в активную фазу!

Помогло сразу! Торговля, особенно алкоголем, пошла так бойко, что к концу дня наметился его дефицит, а муку с сахаром размели ещё раньше. Пересчитывая вечером выручку, которую представила инфантильная продавец-реализатор Люська, по кличке Тормоз, Пофигеев даже подрагивал от возбуждения. “Вот оно! Вот… Теперь держись, Параска!” Разомлевший от сладких мыслей, полный новых планов, он не помнил, как пришёл домой. Был особенно мил и внимателен со своими домочадцами, много ел и даже выпил рюмку сухого вина. Долго не ложился спать, что-то вычитывал из брошюры по уголовному праву, писал на бумаге простые формулы и бойко клацал кнопками калькулятора, в который раз пересчитывая дневную рекордную выручку.

Ночью спал плохо. В голову лезли навязчивые мысли, как расширить дело. Он то выбивал новый кредит, то занимал деньги у Считаева, то перед киоском Параски вместе с Захарычем собирал милостыню в чёрную шляпу, а Фрося Сиплая простуженным голосом призывала его одуматься и бросить торговлю… Под утро приснилось, что он полетел на луну, а попал в турецкий бордель! Проснулся весь в поту, обнимая и комкая подушку (жена похрапывала, отвернувшись спиной).

Досадуя, находясь под впечатлением сна, сел на кровати, и машинально стал поправлять измятую подушку… Приподнял её и обомлел! Даже левая нога и рука занемели, а между лопаток не вовремя заструился пот… Из-под края простыни выглядывал пакетик с тёмным порошком, тем самым, над которым Пофигеев так усердно колдовал последние дни! “Конец котёнку!” – ударило жаром в виски и крутануло сверлом в затылке.

Тут стал припоминать, что Люська-Тормоз, закончив сдавать выручку, сунула своему хозяину пакетик с молотым чёрным перцем собственного приготовления. Ещё и наставляла:

– Такого перца Вы нигде не найдёте! Хоть сало поперчи, хоть яичницу, хоть любое другое солёное, жареное, пальчики потом откусите, до чего вкусно!

– Вот, откусывать бы не надо! – заупрямился, было, начальник и тут же забыл про перец, думая о своём замысле.

“Неужели перепутал пакеты?… – завертелась горестная мысль. – Сегодня же уволю Люську! Но как я отворотное зелье сунул себе…? Вот загадка…”

Пофигеев плохо разбирался в психологии и не знал, что в данном случае сработало подсознание: он так усиленно обдумывал весь процесс избавления от порчи, так часто проигрывал в уме заклинания при луне и закладку зелья под Параскину подушку, что не только перепутал пакеты, но и машинально сунул отворот под собственную подушку! Впрочем, народная мудрость: не рой яму другому… – к происшедшему, возможно, имеет большее отношение.

Кое-как умывшись, наспех позавтракав, расстроенный Пофигеев отправился на рынок в свой магазинчик, в глубине души надеясь – авось пронесёт! Но… пророчество Захарыча, про то что зелье может перевернуться вверх ногами, сбывалось уже у входа: возле киоска Параски стояла строительная техника, суетились рабочие, роя траншеи под фундамент чего-то большего, чем новый киоск. Сама бабуля, как молодая, разметав крашенные (правда, реденькие) волосы, с деловой, счастливой улыбкой бегала вокруг разворачивающейся стройки.

Между лопатками рекой лился пот, ноги дрожали, а во рту сохло, как в прошлогоднюю жару, когда Пофигеев подходил к своему торговому месту. Навстречу ему спешила Люська с радостным выражением лица:

– Афиноген Петрович! На всё спиртное, муку и сахар взлетели цены! А у нас нулевой остаток… надо делать переоценку… срочно ехать на базу…

По мере того, как начальник приближался, радость на лице продавца тускнела, а речь замедлялась. Дело в том, что Люська ужасно любила торговый момент, когда цены росли. Тогда работы становилось меньше, а “левака” больше. Мертвенные глаза хозяина, сизая бледность его щёк испугали её. Пофигеев подошёл к Люське, глянул на неё так, что женщину обдало январским морозом до самых пят, и устало опустился на ступеньки магазина…

Через неделю, распродав всё до кирпичика и последней бутылки с водой, не до конца рассчитавшись с долгами, Пофигеев Афиноген Петрович, бывший бухгалтер угольной шахты, несостоявшийся бизнесмен, работал подсобным рабочим и счетоводом по совместительству на малом предприятии ООО “Дёргвоздь”. Оное занималось выдёргиванием из “бэушных” деревянных изделий гвоздей, их последующим выравниванием и сбытом по сходным ценам. “Дикий” колхозный рынок Пофигеев обходил соседней улицей.

Рэкетир

Саньку Смурого провожали в город на ПМЖ (постоянное место жительства). Плохого в таком решении ничего не было, будто бы. Но основные, глубинные его причины далеко не радовали: колхоз развалился, зачатое на его обломках товарищество сельских производителей так и не вышло из бумажного состояния, а фермерство не светило, даже тускло, ввиду отсутствия средств, финансовых, технических и, главное, предмета труда – земли. По телевизору и в других СМО (средствах массового одурачивания) государство постоянно кого-то поддерживало, кому-то выделяло, иногда снабжало, но деревню с интригующим названием Закусово эти благородные порывы стойко обходили стороной.

Выручало, разумеется, личное подворье с огородиком, курами и поросёнком, иногда костлявой коровкой. Посему, когда случалось употребить горячительный напиток, то закусяне имели, чем закусить и даже приветить гостя. Однако для молодёжи, особенно активной, наполненной крестьянской энергией и силушкой, простору было маловато.

Указанное выше событие – проводы – происходило в начале лета. Дожди, похоже, позабыли эти края, отчего трава раньше времени пожухла, а вишни, яблони и другие “плодоносящие” уныло поникли ветвями. Лишь при внимательном осмотре на них можно было заметить сморщенную вишенку или яблочко чуть большего размера, или высохшую сливу.

Расположились за грубо сколоченным столом в старом саду, под раскидистой яблоней, которая хоть как-то укрывала от солнечных, разящих лучей. Помогал пережить жару случайный ветерок-сквознячок, снующий между деревьями в вечных поисках чего-то, человеческому уму недоступного.

На проводы собралась вся родня: дед с бабой, отец с матерью, дяди, тёти, племянники. Заглянул и сосед, дед Мотя. Саньку, как жениха, посадили в центре стола и наставляли по ходу застолья, каждый по-своему и кто как умел.

– Нас в город пущали токмо за особые заслуги! – моргая выцветшими глазами и пытаясь повыше поднять дрожащую руку, вспоминал дед, бывший моряк-североморец. – Бывало, выдраишь палубу до блеска и получишь поощрение-благодарность от боцмана перед всей командой на вечернем построении. И это ещё не всё… – собрался сесть на своего конька старик, но был остановлен женой:

– Про твои подвиги мы знаем! Ты бы внуку что путёвое присоветовал и шибко рюмку не сдавливал, а то раздавишь ненароком.

– Ты ж не даёшь разъяснить диспозицию и влезаешь не вовремя в ход мысли, – загорячился дед.

Сосед, дед Мотя, досконально зная эту супружескую парочку, успел перехватить инициативу:

– Нынешний город не то что при большевиках! Тогда порядок был, а сейчас… Послушаешь радио, посмотришь телевизор, когда ветер из Загуляево дунет и антенну поправит, так и за голову схватишься! Кругом ворьё, киллеры какие-то, бандюги в очках с автоматами, гулящие девки без энтого… самого… юбок. Раньше про таких и не слышали, и не видели.

– Не пугайте парня! – вступился порозовевший отец, тепло глянув на сына. – Его так просто не возьмёшь – вишь, какой вымахал!

После этой реплики выпили по второй и отдельные наставления плавно перешли в горячую дискуссию о самых разнообразных сторонах современной жизни, причудливо преломленных практичной крестьянской логикой.

Потом наступил второй этап проводов, в котором собственно про Санькин отъезд уже не вспоминали, а только пили, иногда закусывали, пели старинные песни и даже танцевали барыню с цыганочкой.

Санька высился над своими предками молодым тополем и слегка покачивал мощными плечами. Его лицо, как зеркало, отражало весь ход застолья. Оно, румяное от волнения и выпитого, то хмурилось, кривилось, то сияло довольством и благодушием, то укрывалось грустью. В голове мысли отсутствовали, угнетённые нахлынувшими чувствами. До вечера ещё оставалось время, но он уже маялся ощущениями предстоящей встречи со своей подружкой Меланьей. И хотя серьёзного у них ничего не случилось… как будто, но грусть от предстоящей разлуки усиливалась. Не помогали и подспудные грешные мечтанья, которые перед отъездом всё настойчивее лезли в голову, о красивых городских девчатах.

Наконец солнце спряталось, и, чтобы не прерывать торжества, отец зажёг большой фонарь, в своё время “конфискованный” с крыши молочной фермы. Улучив момент, когда дед Мотя с тётей Александрой лихо выплясывали под удалую “Коробушку”, а им помогал криком (песней это трудно было назвать), держась за плечо отца, дядя Анисим, Санька вылез из-за стола и через огород направился к дому Меланьи.

Они встречались возле куста ракиты, который наклонился веточками к позеленевшей воде деревенского ставка и словно пытался помыть запылённые листики и заодно утолить жажду. Такие ощущения всегда возникало У Саньки в этом месте и ему было жаль, что вода, высыхая, удалялась от несчастного куста и словно дразнила его.