Валерий Храмов – Концертмейстер. Роман в форме «Гольдберг-вариаций» (страница 27)
С этими словами Чацкий — Бендер — Городничий вручил «бумагу» по адресу. Последовала «немая сцена», заставившая Гогу, как говорили «злые языки», существенно изменить концепцию финальной сцены своей постановки «Ревизора».
Придя в себя, главреж взял приглашение, что-то промямлил и почти бегом устремился к выходу. У двери он, вдруг, остановился и быстрым взглядом осмотрел-«пересчитал» присутствующих. Говорят, что люди, имевшие печальный опыт оказаться в орбите этот взгляда, еще долго проявляли непреодолимую робость во время репетиционной работы…
Чацкий вдруг очнулся и перешел к Роберту Бернсу. С теплотой, искренним чувством прочел «Дженни», затем мечтательно начал «Меня в горах застигла тьма…», довел до конца и, произнеся последнюю фразу — «не забуду никогда ту, что послала мне постель», — уснул уже окончательно, постанывая во сне, как ребенок. Надежд на то, что он проснется и отправится восвояси, не было. Решили так: я остаюсь с Чацким, а Оля ночует в моем номере:
— Мне нужно отдохнуть, завтра работаем в маленьком зале. Петь придется «на коленках у публики». Нужно выглядеть на все сто. А вы уж тут ночуйте вдвоем, места много.
Оля ушла. Я еще немного посидел, посмотрел в окно, полюбовался парком, таинственным, казалось, почти растворенным в воздухе светом петербургской белой ночи. Прилег, не раздеваясь, на Олину постель. Настроение было, признаться, неважным.
Утром проснулся под вокал «знаменитого актера». Было семь часов. Но солнце стояло в зените. Чацкий шумно плескался в ванной и пел приятным голосам «романс Валентина» из «Фауста». Кое-что он забывал и переходил на ля-ля-ля. Но некоторые слова повторялись неоднократно — особенно часто «бог любви» и «я за сестру тебя молю!».
Скоро поющий артист с тюрбаном на голове, сооруженным из Олиного полотенца, появился в комнате.
— Я вас приветствую, мой юный друг! Как спалось?
Я поблагодарил за заботу, но весьма кисло. Чацкий по-хозяйски стал разбираться с Олиной посудой и быстро — пока я умывался — «соорудил себе чай». Бутерброды были вчерашними. Но настроение Чацкого от этого не испортилось. Он был свеж, голоден, оптимистичен. Съел все.
— Когда там у нас «утренничек»? — спросил Чацкий, весело напевая «песенку Герцога».
— Уже скоро, — говорю, — в час.
— Тогда я побежал готовиться, что-то я сегодня волнуюсь, — и, поглядывая на часы, повторяя между делом Маяковского — «Время, начинаю про Ленина рассказ» — знаменитый актер направился к выходу, открыл дверь и, небрежно «сделав мне ручкой», удалился, напоследок передав привет «Наташе».
Вскоре появилась и она, дипломатично постучав, приоткрыла дверь:
— Мальчики, вы уже встали? — спросила голосом, звуки которого излучали улыбку. Я вежливо отозвался, пригласив солистку в номер. Ее сияющее лицо, соответствовал тому, что услышалось чуть раньше в голосе.
Даю отчет: «Чацкий помылся, съел все наши бутерброды и пошел повторять Маяковского».
— Ничего, он для нас очень нужный человек. Его папа руководит «Ленконцертом», наши временные неудобства окупятся с лихвой. Пойдем завтракать в буфет.
Так и сделали. Ели пирожные, запивая клюквенным морсом. Морс был вкусен, пирожные — ничего особенного. Поднялись наверх. Пошел к себе готовить ноты к концерту. В назначенное время приехала машина и быстро доставила нас на филармоническую точку в какой-то клуб, где предстояло выступить. Чацкий был на месте: сидел в гримерной и приводил в порядок физиономию. Он обрадовался, увидев «Наташу», поблагодарил за вчерашний вечер, за «наивкуснейшие бутерброды», а руку ее — и жал и поцеловал. Солисты остались ворковать, а мне, как обычно, пришлось поработать на сцене — двинуть рояль, подобрать стул нужной высоты, поставить ноты на пюпитр. Хотел было поиграть, но не стал, лишь попробовал исправность инструмента. Все было — «вполне».
Покинув сцену, вернулся в гримерку. Солисты, сидели в разных углах и разминали голосовой аппарат — каждый свой.
Дальше все пошло своим чередом: Чацкий читал стихи, Оля пела, публика аплодировала… И так — пять дней подряд.
… … …
Перед последним нашим концертом-утренником был устроен прощальный вечер артистов, проживающих в гостинице. Прощаться приехали и организаторы гастролей из Питера: Софья Семеновна с каким-то вертлявым администратором. Барышня любезно поздоровалась с каждым артистом отдельно и даже проявила благосклонность в отношении «грубияна», любезно улыбнувшись и помахав мне ручкой в знак приветствия — издалека. Последним явился Чацкий, и все сели за стол, радующий разнообразием закуски, о которой позаботилась Оля. Чацкий разместился во главе стола и, заметив Олины старания, взял слово и произнес первый тост:
— Изя — тут Чацкий сделал паузу, чем привлек всеобщее внимание присутствующих, которые начали уже пить-закусывать, — был греховодником и закончил жизнь, не раскаявшись. Но за все надо платить. Попал Изя в ад и получил в качестве расплаты за грехи свои соответствующее наказание: Сатана кастрировал его, повторяя это дело вновь и вновь. Изя страдал, каялся, но тщетно — Сатана продолжал отрезать ему яйца. Не выдержал страданий, возроптал Изя: «Господин Сатаны, помилосердствуйте. Мы с Вами оба грешники. Из солидарности, отрежьте мне что-нибудь другое, ради разнообразия!» — Сатана вздохнул, но отказал: «Не могу Изя. Сочувствую, но не могу. Если я тебе отрежу другое, это будет уже не ад, а жизнь!». Так выпьем же, — возвысил голос тостующий, — за разнообразие, единственное, что отличает нашу жизнь от адских мучений.
Публика была в восторге. Женщины приняли на свой счет, мужчины — как руководство к действию. Выпили с воодушевлением, и каждый артист подошел с благодарностью к Чацкому — чокнуться и сказать комплимент. Впрочем, разнообразия не получилось — все говорили одно и то же, что не расстроило заслуженного артиста. Он выпил, закусив бутербродом с семгой, раскланялся и удалился, извинившись, закончив, как я понял, «визит вежливости».
Без него трапеза как-то поблекла. Тосты стали обычными: пили за гостеприимных хозяев, за дам, за свежесть чувств, за успех нашего безнадежного дела. Не забыли Олины старания — за нее выпили стоя.
Оля, затмив на время Сонечку, была в центре внимания, проявляя заботу о присутствующих. Как с удивлением заметил, она всех знала по именам, даже вертлявого администратора. Когда все расслабились и общий стол фрагментировался на отдельные разговоры, она незаметно для окружающих «пошепталась» со мной:
— У Сонечки очередное разочарование с молодым человеком, который долго ее добивался. Она здесь одинока и выглядит несчастной… Не капризничай, утешь девушку. Что тебе стоит? Ну, ради разнообразия.
Олина шутка понравилась, но заниматься расстроенной барышней и в который раз слушать историю о том, «какой он подлец», чего-то совсем не хотелось. Попытался увильнуть:
— Оля, да тут же есть и другие мужчины, пусть постараются.
— Что ты. Присмотрись. Да они ночью будут заняты друг другом. Кроме тебя других кандидатур нет. Чацкий уехал к жене.
Я не нашел, что ответить, промолчал. Оля, как выяснилось потом, приняла мое молчание за согласие.
Наконец, появилась возможность незаметно уйти. Поднялся к себе в номер, бросил ключ на стол. Захотелось принять душ, скинул рубашку, но вспомнил, что нужно закрыть дверь, вернулся. В этот момент в дверь постучали. Открыл. На пороге стояла чуть захмелевшая Софья Семеновна. В одной руке — вино, в другой — большой пакет с конфетами и фруктами.
— Не спится, одиноко, — с грустинкой в голосе сказала девушка. — Можно я у тебя посижу?
Сделав шаг назад, пошире распахнув двери, с улыбкой пригласил девушку первой пришедшей в голову фразой: «Ваша просьба для меня приказ!» — и пропустил ее в комнату, прижавшись к стене.
Соня тонно вошла, рассматривая помещение, акварельно освещенное светом ленинградской белой ночи. Рукав ее шелкового платья прикоснулся к моей груди… После мгновенного оцепенения, продлившегося, как показалось, долго-долго, я набросился на гостью лишь в последний момент успев толкнуть дверь… Соня сбивчиво шептала что-то оправдывающее. Ее лепетание прерывались вздохами, переходящими в тихий любовный стон…
Проснулся, разбуженный утренним пением птиц после так и не начавшихся сумерек ночи, все продолжилось — вновь и вновь…
Когда очнулся после, казалось, секундного забытья, солнце уже сияло дневным светом… И снова захотелось приласкать обретенную подругу. Но ее не было. Никаких следов ночная дива не оставила — даже записки «в несколько строчек». А на столе стояли так и не открытая бутылка шампанского и кулек с конфетами и фруктами. «Сонечка Мармеладова расплатилась за доставленное удовольствие», — подумалось. Ситуация должна было обидеть, но не обидела — рассмешила. Вся эта «достоевщина» открылась в новом свете — точнее «в голом виде», как говорил Макарушка Нагульнов.
Быстро привел себя в соответствующий концерту вид, навел порядок в номере и, прихватив «благодарность», спустился на этаж к Оле.
— Наконец-то наш герой труда соизволил появиться. Я уже хотела идти будить. Не забыл, что у нас прощальный утренник с Чацким в двенадцать? — Оля с насмешливым вниманием оценила мой вид, отметив особо бутылку шампанского. — Ладно не переживай, успеешь позавтракать, но шампанское пить не будем. Ты и так больно игриво выглядишь.