Валерий Хайрюзов – Точка возврата (сборник) (страница 11)
– Зачем искать, у меня есть! – сказала Анна.
– Что, он тоже прыгает с парашютом? – спросил я.
– Нет, у него аэрофобия. Сейчас он работает в театре и учится на режиссерском.
– Что, это он срежиссировал вашу поездку в наши края? – поинтересовался Брюханов.
– Нет, я сама. – дрогнувшим голосом начала Анна Евстратовна. – Я уже давно самостоятельный человек и делаю то, что считаю нужным.
И, неожиданно улыбнувшись, продекламировала:
– Хорошие стихи, – похвалил Брюханов. – Вот что, дочка, ты его перетаскивай сюда. И ему здесь место найдем. Интеллигенции у нас маловато, ты и сама это поймешь.
– Уже поняла.
– Да, здесь люди попроще, погрубее, – сказал Ватрушкин, поглядывая на Анну с какой-то непонятной для меня грустью. – Но они, если полюбят, уже никогда тебя не предадут. Вы сидите, а я пойду, покурю на свежем воздухе, – неожиданно сказал он и, поднявшись из-за стола, двинулся к выходу.
Я знал, что Ватрушкин был одинок, жена ушла от него, а вот другую не заводил, хотя, наверное, мог, у женщин он пользовался неизменным вниманием. Мой командир был худощав и крепок, настоящий мужик, про таких говорят: глянет своими небесными глазами и может взять женскую душу с одного захода.
– А знаешь, мил человек, что твой командир был когда-то и моим командиром, – повернувшись ко мне, сказал Брюханов. – И было это в славном городе Киренске. Михалыч там руководил летным отрядом. Это еще в пятидесятых было. Хотя высшего образования у него для такой высокой должности не было, но было, как говорится, хорошее среднее соображение. Ну и, конечно, война! Недаром тем, кто был на фронте, год за три шел. И вообще он человек исторический.
– Да ну, преувеличиваете! – протянул я.
– Вот тебе и да ну, – усмехнулся Брюханов. – Знать надо, с кем сидишь рядом. Так я о чем хотел рассказать? Михалыч – человек, как бы это вам сказать, который до всего пытается дойти сам. Расскажу один случай. Начала к нам в аэропорты приходить новая техника. Поначалу Михалыч не очень-то доверял ей. А тут привезли обзорный радиолокатор. Установили на горе. Ватрушкин решил в деле посмотреть и пощупать возможности новой, всевидящей, как говорили и писали, техники. Как это положено, заказал облет. Сам сел в кабину и полетел с проверкой. Взлетели, значит, и пошли по кругу. Кеша начал запрашивать у диспетчера место и положение самолета. Тот смотрит на экран локатора и дает: высота шестьсот, удаление двенадцать. Кеша через форточку посмотрит на землю и на высотомер.
– Верно!
Диспетчер по собственной инициативе подсказал, что сейчас они выполняют третий разворот.
– Верно, – подтвердил Михалыч, прикуривая очередную папиросу. Но не успокоился и решил еще раз перепроверить:
– А что я сейчас делаю?
– Курите, Иннокентий Михайлович, курите! – последовал ответ.
– Надо же! – изумленно протянул Михалыч. – До чего дошла техника, все видят, – тут Брюханов расхохотался, – даже самая последняя собака в Киренске знала: застать Ватрушкина без папиросы – все равно что увидеть Лену без воды.
– А между порывами ветра ему часто разрешаете посадку? – поинтересовался я.
– На этот случай смотри раздел руководства по летной эксплуатации, полеты в особых случаях, – нахмурившись, ответил Брюханов.
– Я смотрел, там об этом ничего не сказано.
– А ты посмотри в дополнениях, – с нажимом ответил Брюханов. – Там черным по белому написано: действуй по обстановке. В переводе на наш язык – соображай! – Брюханов поднял вверх указательный палец. Как хороший актер, он выдержал паузу.
– Расскажу еще один эпизод. Ты слушай-слушай, авось пригодится! И не лезь с дурацкими вопросами. – Было видно, что Брюханову явно не понравился мой вопрос про боковой ветер. И мне самому не понравился, посадка-то была на грани фола. Но начальник аэропорта не стал ставить меня на место: чего, мол, возьмешь с сопляка.
– В пятьдесят шестом в Киренск пришло пополнение. В их числе был и я, молодой, честолюбивый вам скажу, дальше некуда. Скорее-скорее в небо, а потом на большой лайнер. Такие у меня были мысли. Но по всем документам, прежде чем возить пассажиров, нам надо было налетать сто часов с грузом. А груза на складе нет. Сидим в доме отдыха, в карты играем, денег нет, что дальше будет – неизвестно.
Вот и начали с ближайших озер потаскивать домашних уток. Жители деревни нажаловались Ватрушкину: мол, нехорошо поступают ваши летуны.
И Михалыч неожиданно нагрянул к нам в гости. Мы сидим за столом, а на печи ведро с утятиной, а на столе графин с гамырой. Увидав высокое начальство, вскочили, вытянулись во фрунт.
– Включите радио. Нет, вы включите и послушайте! – загремел Ватрушкин. – Такая сложная международная обстановка, а вы здесь пьянствуете! Вы же все офицеры запаса. Первый выстрел – и в бой. А вы тут в запой!
– Так полетов нет, и денег тю-тю! – начали оправдываться мы. – Где же мы налетаем эти злосчастные сто часов, если на складе нет груза. Тут не только запьешь, но от безделья подохнешь!
И тут взгляд Ватрушкина наткнулся на лежащего в кровати летчика, фамилия у него была Тимохов. Тот как лежал, так и продолжает лежать, не обращая внимания на визит высокого гостя.
– Послушай, дружок, ты это чего? – повысил голос Ватрушкин. – А если бы сейчас война?
– Иннокентий Михайлович, – приоткрыв один глаз, ответил Тимохов, – если война, то я бы тогда надел каску и спал в ней.
– Ну, спи-спи, мы это учтем, когда будем составлять наряд – мрачно сказал Ватрушкин и, взяв со стола графин, понюхал, сморщился и вылил гамыру в помойное ведро.
– И вам не стыдно пить такую дрянь! – вновь загремел он. – Вы же летчики! На вас люди равняются.
Мы стояли, как остолбенелые, надо же так упасть в глазах командира.
– Так по Сеньке и шапка, – философски заметил Тимохов. – Употребляем то, что доступно. Мы же с маршалом Тито дружбу не водили.
И тут с Ватрушкиным что-то произошло, он прибрал живот, достал из кармана четвертную и уже другим, распорядительным голосом обратился к Тимохову:
– За то, что вспомнил про Тито – спасибо! Хватит, дружок, койку давить, слетай в магазин и купи коньяку. – Тут Михалыч сделал паузу и произнес: – Одну мало, две много…
– Возьми три. Не хватит, так останется! – воскликнул я.
– Молодец, выучил, – похвалил меня Брюханов. – Оглядел, значит, нас Михалыч и уже другим, командирским голосом рявкнул:
– Слушайте мой приказ! Еще раз местные пожалуются, отберу пилотские и пешком отправлю в Иркутск. А с завтрашнего дня будете возить свиней. Думаю, справитесь. Свиньи не люди, о них в воздушном кодексе ничего не сказано. Зарегистрируем, как груз. Вот вам и работа, вот вам и грузовые полеты.
И начали мы развозить свиней по колхозам и леспромхозам. Возили их в Сурово, Коношаново, Знаменку. И Иннокентий Михайлович сам сел возить свиней. И подложили эти самые свиньи свинью Михалычу, – вздохнув, подытожил Брюханов. – Этот филолог, Тимохов, поленился как следует связать свиней перед взлетом. А они в воздухе взбесились, порвали веревки и начали носиться по самолету. А в каждом хряке пудов по десять было. Самолет то на дыбы, то в пике. Хорошо, Кеша, приказал своему горе-помощнику открыть дверь. Ну, боровки, естественно, без парашютов, – тут Брюханов скосил глаза на Анну Евстратовну, – как из стайки, сиганули в бездну.
– Это же библейский сюжет! – воскликнула Анна Евстратовна. – Как только бесы вселились в стадо, свиньи взбесились, завизжали и бросились с высоты в воду.
– Ты, дочка, права, визг стоял на всю округу, – подтвердил Брюханов. – Потом начались разборки, стали проверять, кто разрешил возить и почему. На одной из таких партийных разборок кто-то возьми и заяви:
– Ну и что, что фронтовик! У него не самолет, а сарай, из которого свиньи прыгают, куда хотят.
– И имя вам – легион, – ответил Михалыч партийцу.
А у того глаза из орбит, начал стращать, что сделает все, чтобы лишить Михалыча пилотского. Михалыч не стерпел, взял и врезал «другану» в лоб. Его судили, дали условный срок.
– Жалко, – неожиданно всхлипнула Анна Евстратовна.
– У них выхода не было.
– У свиней?
– Да я не о том! Жалко Иннокентия Михайловича.
– Я же говорил, он мужик с характером. Таким всегда тяжело.
– А вы еще хотели про медведя рассказать. Который в самолет залез, – неожиданно вспомнила учительница.
– Там все очень просто, – махнул рукой Брюханов. – Охотники убили медведицу. А у нее осталось двое медвежат. Одного они предложили нам: мол, отвезите в зверинец. А мы тогда работали на аэрофотосъемке. Поселили медвежонка у себя. Особенно мишка любил сгущенку. Мы улетим, он ждет нас в пилотской. Но, как только заслышит звук мотора, бежит встречать самолет. Михалыч ему из своих запасов обязательно баночку сгущенки давал. А потом мы улетели в город, и медвежонок ушел в тайгу. Года через два мы прилетели и остались на ночевку. Утром прибегает техник, глаза по плошке. Кричит: медведь забрался в кабину самолета. Ну, мы с ружьями на стоянку. Точно – медведь! Выпрыгнул из кабины и к Михалычу. Тот самый, но повзрослевший. Пришел по старой памяти за сгущенкой. Мы его хотели взять в полет и опустить в тайгу на парашюте. Шучу! У мишки бы разрыв сердца мог случиться. Но скажу честно, летчики не слишком жалуют тряпку. Ну, извини – парашют. А уж тем более медведи. С ними мы летали, только когда бросали парашютистов, в других случаях – никогда. У нас говорили: лучше нырять с парашютом, чем прыгать с аквалангом. Сколько лет уже прошло, но я с содроганием помню свой первый прыжок.