Валерий Хайрюзов – Отцовский штурвал (страница 86)

– Мы здесь ходим, как по шарошке. Кинбурн – это не город, где все асфальтом закатано. Здесь другая обутка нужна. Ты давай принеси свои босоножки, я починю.

– Хорошо, я принесу, – кивала Варя.

– Ты счас неси, – приказывала Проня. – Ко мне очередь, голову поднять некогда. Мобуть, здесь ее поправлю.

Проня косила глазом на стол, затем начинала рассказывать, как хорошо они жили в рыбколхозе, вспоминала, как ее однажды во время бури на море спас дельфин, но хозяева слушали ее вполуха, должно быть, они назубок знали эту историю.

– Баркас опрокинуло и нас всех разбросало кого куда, – размахивая тростью, говорила она. – Я уже попрощалась с жизнью, как вдруг чувствую, кто-то меня будто коленкой в зад. Мне даже почудилось, что этот кто-то из мужчин меня догнал и приобнял. – Проня кокетливо рассмеялась. – Я из воды вылетела, воздуху глотнула – никого. Думала, почудилось, но слышу: снова мне коленкой, да под живот. А потом я его хорошо уже разглядела. Это когда дельфин меня за руку схватил и, как волк овцу, к берегу потащил. И тут я молитву начала читать.

– А до Вари мыша залэтила, – подавал голос Миша. – Та еще вовк тут бегает.

Пропустив стопку-другую, Проня выпрямлялась, откашливалась – всем своим видом давая понять, что Рубикон пройден и душа просится на волю. А репертуар у нее был один – военные и морские песни.

– Прощайте, скалистые горы, – высоким голосом затягивала она. Постепенно голос ее креп, и когда она доходила до того места, где Проня нелегкой походкой матросской шла навстречу врагам, то хотелось идти и вместе с ней сбрасывать турок с косы, высаживать десант в Николаеве или снова брать Очаков.

Когда Миша начинал хныкать и звать Ольгу спать, Проня и для него находила утешительные слова:

– Ведь ты моряк, Мишка, моряк не плачет. И не теряет бодрость духа никогда! Ты не кручинься, из той собаки, что напугала тебя, я чучело сделаю. Вот увидишь.

Уже за полночь Варя шла к себе, садилась на скамейку, смотрела и слушала ночное небо. Оно было хрустально чистым, близким и загадочным, ей было приятно рассматривать и находить невидимые в Москве новые созвездия. Она пыталась отыскать ту единственную звезду, которая, как ей говорила бабушка, принадлежит только ей, Варе. Возможно, где-то рядом притулилась и звездочка ее дочери. Куда они плыли по звездному небу, что видели с высоты, и кто у них был штурманом? Кто мог ответить на этот вопрос? Варя уже соскучилась по ней и все мысли у нее уже были в Москве. Она мысленно уже входила в свой класс, а дальше, как и у звезд по небу, начинался новый круг, день за днем с осени и до следующего лета. Вот такие минуты дарили ей то, ради чего она ехала на косу: вселенскую вечернюю тишину и душевный покой.

Куда-то в кинбурнский песок, в знойное небо ушло ее желание обязательно поехать в Ольвию. Уже краем сознания она понимала: то, чего хотела, она получила здесь, на косе, а той прежней жизни, к которой она хотела прикоснуться в Парутино, уже никогда не будет. Прошлое – это не пластинка, которую захотел и поставил, а затем снова засунул в ящик: оно – как свет далеких звезд. Сегодня, сейчас, в том городе, где они вели раскопки, тревожа жизнь мертвых, с ней уже не будет тех людей, с кем она когда-то работала, фотографировалась, ездила в Одессу, чистила рыбу и пела под гитару песни. Там теперь роют и раскапывают стены другие, просеивают пыль и глину, которая лежит с тех времен, когда городом управлял Протоген. И пусть они радуются, как радовалась она, когда нашла греческие амфоры, пусть огорчаются, как огорчалась она, когда сезон заканчивался и нужно было возвращаться домой. И пусть эти звезды останутся немыми свидетелями всему, что было и что будет на этой земле.

Иногда сладкую дремоту воспоминаний, в которую она мысленно погружалась, нарушал собачий вой, Варя вздрагивала, догадываясь, что, должно быть, это воет за решеткой Габен.

«Вот так и рождаются мифы», – думала она, вглядываясь в фиолетовое, усыпанное мириадами звезд небо, которое помнило Ахилла, аргонавтов, скифов и солдат Суворова.

Варя шла в вагончик и вновь засыпала тем счастливым сном, который бывает только в детстве. Утром ее вновь на скамейке ждал Миша. Единственно, что огорчало ее, так это приставания Тараса. Частенько, когда они шли к морю или возвращались обратно, он догонял их на своем джипе и приглашал подвезти. Получив очередной отказ, Тарас умело прятал досаду, пытался рассуждать о тернопольской культуре или о том, что в Бразилии нашли камни, которые якобы подтверждали, что первыми европейцами, посетившими Южную Америку, были укры. Во время таких конвоев с заднего сиденья на Варю заинтересованными глазами смотрел Габен. В такие минуты ей почему-то всегда вспоминалась одна и та же фраза, которую Тарас сказал при знакомстве: «Моим собакам треба свиже мясо».

В вечерние часы ей часто по мобильнику звонили Андрей с Галюсей. Варя рассказывала им свои хуторские новости, что Проня починила ей шлепки, и сколько Варя ни настаивала, не взяла ни копейки.

– Ты ей возьми бутылочку, она будет рада, – советовала Галя. – И не ходи поздно одна. Мало ли чего у этого пса на уме.

– Да я здесь из Малой Медведицы уже превратилась в Большую, – шутила Варя. – Меня даже местные псы признали своей. Андрею скажи, что научилась восстанавливать ориентировку без компаса. Смотрю, слушаю, что говорят, примеряю, раскапываю в себе все, что связано с Кинбурном. Хожу в церковь, поминаю Александра Васильевича Суворова, свечи ставлю. Вот послушай, чем я здесь живу:

Как духу русскому потребен Во светлый праздник Покрова Душеспасительный молебен, Канона строгие слова! Когда в начале литургии Несут святые панагии… Но тьма поганых басурман Уже пересекли лиман, «Что, братцы, драться ль вам в охоту?» — Суворов вопрошал пехоту. «В охоту, батюшка», – рекли, И становилась к роте рота. России славные полки…

– Ты, случаем, прапор там российский не вывесила? – спрашивала Галина. – Смотри, там есть сосед, ему это может не понравиться.

– Мы уже с ним объяснились.

– И что, поняли друг друга?

– Главное, что теперь это понимаю я! – сказала Варя. – Был Сагайдачный, Дорошенко, но есть Суворов. Если бы не он, то мы бы ездили на косу и в Крым, как нынче ездят в турецкую Анталию.

– Андрей спрашивает, тебе волк больше не попадался?

– Вообще-то попадался, – засмеялась Варя. – Но они своих не трогают.

– Вот что, ты позвони, когда поедешь. Андрей встретит тебя в Очакове.

Перед тем как уехать, Варя пошла в церковь Покрова Пресвятой Богородицы на вечернюю службу. Вместе с нею увязался Миша. В этот день в церковь рабочие привезли новый иконостас, и начало службы все откладывалось и откладывалось. Она сходила на погост, постояла возле памятника русским воинам. Именно здесь, в этой церкви, проходил тот памятный молебен, в котором участвовал Александр Васильевич Суворов перед Кинбурнской баталией.

Увидев скучающего Мишу, отец Евтевихий взял мальчика за руку и показал, где в церкви гнездятся ласточки.

– Они все понимают, – улыбнувшись, сказал он. – Вот смотри! Он хлопнул в ладоши, птицы вылетели из гнезда и начали нарезать круги под куполом церкви. Подождав немного, Евтевихий хлопнул еще несколько раз. Ласточки вылетели из церкви.

– Вот это да! – озадаченно протянул Миша. – А вы собаку сможете отпугнуть? Я хожу мимо, а она гавкает.

– На то она и собака, чтобы лаять, – засмеялся Евтевихий. – Ты мне скажи, как зовут твою собаку?

– То не моя, то Тараса.

– А это тот пес, который носится по ночам? – догадался батюшка.

– Он, он!

– Хорошо, я скажу. Только ты не ходи поздно, – строгим голосом сказал Евтевихий.

Затем Варя с другими женщинами, среди которых была и Проня, прибрались в церкви. После службы Варя попросила у Евтевихия благословения на дорогу.

– Все закончится хорошо, – перекрестив ее, загадочно сказал батюшка. – С Богом! Ангела-хранителя тебе в дорогу.

Слова батюшки показались ей странными, но расспрашивать, в связи с чем будут у нее испытания, она не стала, но на всякий случай прочитала молитву:

Всемилостивая Владычице моя, Пресвятая Госпоже, Всепречистая Дева, Богородице Марие, Мати Божия, Несумненная и единственная моя Надежда, Не гнушайся мене, не отвергай мене, не остави мене, заступись, попроси, услыши; виждь. Госпоже, помоги, прости, прости.

После службы Варя пошла к уже знакомой фермерше, у которой она каждый вечер покупала молоко. Такого вкусного молока она никогда и нигде не встречала. Оно пахло чабрецом, мятой и полынью одновременно. Поговорив немного с фермершей, Варя взяла приготовленную для нее банку, и они с Мишей, уже в сумерках, по все тому же надоедливому ползучему под ногами песку двинулись домой. За ними увязалась дворняжка. Полаивая, она сопроводила их до проволочного забора и остановилась. Чтобы мальчишка не скучал, Варя начала рассказывать сказку, как серый волк съел козлят.

– А то, – попросил ее Миша. – Что же стало с козлятами?

– Козлятушки, ребятушки, ваша мать пришла, молока принесла. Бежит молочко по вымечку, а с вымечка по копытечку, – начала напевать Варя и тут с ужасом увидела, что прямо на них мчится огромная собака Тараса. Укрыться от него было невозможно, справа огромный бетонный забор, слева проволока. Они с Мишей попали в западню. Она знала, что натасканные собаки обычно кидаются на то, что выставлено вперед, руку, ногу, локоть. Но здесь на них летело чудовище, в котором было не меньше ста килограммов весу. Варя поняла, что собака снесет ее и мальчишку в одно мгновение. Выставив вперед банку с молоком, она прикрыла собой Мишу. И тут сзади раздался рык, мимо нее пролетела огромная серая тень. Зарываясь лапами в песок, мастиф начал притормаживать, но отступать было поздно. На миг двое животных: собака и волк – слетелись, сплелись в один яростный клубок. Через пару секунд все было кончено: серая тень, сделав прыжок в сторону, скрылась в кустарнике, оставив на песке с разорванным боком огромного мастифа…