Валерий Хайрюзов – Отцовский штурвал (страница 47)
Минуту спустя из-под пола вылетела, глухо пристукнув о крашеный пол, эмалированная кастрюля, а вслед за ней показалась Наталья Говорина, бывшая шаманская почтальонша. Не узнав Илью, она жалобно улыбнулась Шевцову, села на пол, свесив в подполье ноги, торопливо стала поправлять волосы.
– Ты что, одна? А где ребята? – спросил Шевцов.
– В кино убежали. Я только с участка приехала. Да вы проходите в комнату, что стоите.
Жила Говорина просто. В переднем углу старомодный комод, на нем зеркало с фотографиями ребятишек по краям. Вдоль стены, обшитый дерматином, потертый в сгибах диван. Посреди комнаты застеленный клеенкой круглый стол.
Чупров знал: год назад Говорина уволилась с почты и устроилась работать в леспромхозе, рубить сучья. «Конечно, ничего тут удивительного нет, что свиделись. Мало ли на почтовом кругу встречаешь почтальонов! Но чтобы прийти к той же Говориной домой да уже с приятелем – вот это у меня впервые», – подумал Илья, машинально приглаживая волосы.
– Я, пожалуй, пойду, – тихо сказал он Шевцову.
– Ты что? – удивленно вытаращил глаза Шевцов. – Сейчас она нам такую картошку сварганит, пальчики оближешь.
– Тут, понимаешь, неудобно как-то. Ну, словом, не могу я.
– Да брось ты, Илья. Будь как дома. Не она – я тебя пригласил.
Заслышав перепалку, Говорина заглянула в комнату. Илья заметил, как в ее глазах мелькнула растерянность.
– Это вы!.. Здравствуйте… – врастяжку сказала она. – Я вас не узнала. Вот уж правду говорят: гора с горой не сходится, а человек с человеком – всегда. Какими судьбами к нам?
– Прививки делают, – ответил за него Шевцов. – Санитарный рейс. Заночевали здесь. Столовая закрыта, я его к тебе пригласил. А он упирается. Вы же знакомы!
– Ну, вы тогда посидите, включите радиолу, а я сейчас что-нибудь поджарю.
Говорина вернулась на кухню, и вскоре на сковороде весело затрещала картошка.
– Ну как там у вас, что говорят про меня? Ругают, наверное? – Шевцов выжидающе посмотрел на Чупрова. Тот пожал плечами.
С летной работы Шевцова сняли за поломку вертолета. А потом отправили сюда, в Шаманку.
– Чего жмешься, говори начистоту. – Шевцов усмехнулся. – Я ведь не слепой, вижу. Это раньше я мало что замечал. Рейсы, посадки, винт надо мной крутится – большой рубли считает, маленький – копейки. И все, казалось, вокруг меня крутится. А сняли – как обрезало. Жена ушла. Сперва я думал – из-за водки, а потом понял: деньги ей нужны были. Не стало их, и отношение ко мне изменилось. Почему так? Чем больше приносишь, тем больше надо. Ну ладно, это баба, не разглядел я ее. А вот наши летуны. Ведь одно дело делали, и вдруг вакуум, не стали меня замечать. Нет, сначала, когда вертолет сломал – герой дня, приходили даже смотреть, а потом – никого. Второй пилот – он раньше ко мне через дорогу с протянутой рукой бежал – и тот прошел мимо и не поздоровался. А ведь я его летать научил, понимаешь – летать!
– Может, и правда не видел? – возразил Илья.
– Моим глазам свидетелей не надо, – быстро ответил Шевцов. – Вот тут один, тоже друг, прилетел. Я ему: «Займи до получки». Он глаза спрятал, подлец. «Нет», – говорит. А я чувствую – есть, но в карман не полезешь.
Шевцов сжал губы, некоторое время молча смотрел в одну точку, затем уже по-другому, мягче глянул на Чупрова.
– Вот я знаю, ты не отказываешь. Но только зря так поступаешь. Надо как все – не давать. Таких, как ты, простодырных, любят. И знаешь, что я заметил: когда люди добро делают – это вроде бы так и должно быть. А вот попробуй наступи кому-нибудь на мозоль – это тот случай, когда муха слона валит. Все доброе перечеркивается, забывается. Вот ты сейчас на коне. Ну как тебе это объяснить, не вылетел из своего круга. Дела, разговоры, отношения – все осталось. А вот ты когда-нибудь задумывался, что все это непрочно? Пока молод, здоров – все хорошо. Ну а вдруг тебя спишут, и ты – никто. Что ты умеешь делать? Ничего. Траншеи копать не будешь, не привык. А больше ничему не обучен. Знаешь, как страшно в сорок лет искать другое занятие? Ты летчик – и баста, все остальное не признаешь. Отсюда и беды. Наши достоинства – это одновременно и наши недостатки. А что мы, собственно, такое делаем, что нам такое уважение? Да обыкновенные извозчики: то отвезти, другое привезти.
– Ты не прав, Павел Михайлович… Людей не обманешь, они все видят: как ты к ним, так и они к тебе. Мы летаем не потому, что нам так хочется, мы для людей летаем, соединяем их. А если смотреть на все через свои обиды, то ничего не поймешь. Это все равно что жить с заледеневшими стеклами.
На улице послышались ребячьи голоса, загудели сени, и в дом ввалилась целая орава. Тут же, у порога, покидали одежонку и по одному прошмыгнули в спальню. Последний мальчик, лет четырех, задержался в дверях, вытаращил глазки на Чупрова. Илья обмер: на него смотрел Оводнев. Нет, конечно, тут было свое, детское, а вот глаза оводневские – желтые, с зеленоватым отливом.
– А ну, мойте руки и за стол, – скомандовала Говорина. – Ужинать будете на кухне.
– Пусть они садятся с нами, – сказал Илья. – Все веселее будет.
– Ничего, они и там управятся.
Ребятишки гуськом, подталкивая друг друга, потянулись на кухню.
«Сколько их у нее? Четверо, – проследил за ними Илья. – Старшему лет десять. А самой? Тридцать, тридцать пять? Да как же она с ними, без мужика, одна?»
Обрывки разговоров, слышанные ранее, сплелись в одно целое. Так это про нее упоминал Тимофей Лунев, это, значит, к ней Оводнев ездил в последнее время. Так почему же он не послал его к Говориной? Или знал про Шевцова? Весело, однако, жил Степан. Видно, от такой жизни и скрывался в Нойбе.
Говорина вернулась из кухни, присела рядом с Шевцовым. Так обычно садятся муж и жена. «Красивая она, – оценил Илья. – Вот только бледная почему-то».
– Знаешь, меня Оводнев с ней познакомил, – сказал Шевцов. – В гости привел. А уж когда с работы сняли, я и сам сюда попросился.
Шевцов мельком взглянул на Говорину, улыбнулся ей одними глазами и снова перевел взгляд на Чупрова.
– Что ты думаешь, я, кроме этой дыры, нигде устроиться не мог? Конечно, мог. Устроился бы где-нибудь в городе. Жил бы как кум королю. А я сюда приехал.
Шевцов примолк, будто хотел удостовериться: поверил Чупров или нет?
– Все на здоровье нашем стоит, Илья. Пока здоров – живы, а загибаться начнешь – все тебя забудут. Я вот сейчас Оводневу не завидую.
– Ну а кто виноват? – перебила Говорина. – Жил бы как люди, и все бы у него было. Вот, кажется, хорошо его знала, – раздумчиво продолжала она. – А понять так и не смогла. Вроде бы по всем статьям мужик взял. Когда оденется, лучше любого начальника выглядел. Послушаешь его – и рассуждает не глупо, а вот характер никудышный. Все чего-то мыкался. Новую жизнь хотел начать. Ну а когда в сердце много женщин – с самим собой разлад, от этого не вылечишься.
Говорина тихо вздохнула…
– Он как-то предложил мне в город переехать. Говорит, купим там квартиру, денег хватит. А я про себя подумала: «Эх, Степан, тебя хоть в городские хоромы помести, хоть в наши, замашки те же останутся. Будешь жить так, как привык. Мне богатства не надо, мне нужно, чтоб со мной человек был». Ну конечно, это я ему не стала говорить, только спросила: «А что ты с Марией будешь делать?» Он и замолк. Аэропорт построили – уехал. Потом два или три раза был, поживет и опять в свою берлогу.
– Охоту он любил, – сказал Илья. – Может, поэтому трудно было осесть на одном месте. Ведь не каждая женщина могла поехать с ним в Нойбу.
– Деньги он любил, вот что, – вставила Говорина. – Нужна я была – жил у меня, надоела – ушел. Вот работать он умел, про это я ничего не скажу. Крыша у меня протекла, он починил – любо-дорого посмотреть. А аэропорт? Говорят, такого нигде нет. За ним из города однажды приезжали. Башню какую-то старинную, знаменитую перевезли, а мастеров не оказалось. Он и ее собрал. – В голосе Говориной послышалась гордость. – Раньше, говорят, портрет его с Доски почета не сходил, а потом сама не пойму, чего он с этими шабашниками связался. Через них в больницу попал.
«Значит, знает, что Степан в больнице», – подумал Илья.
Посидев еще немного, Чупров засобирался домой. Говорина, набросив на плечи шубу, проводила его до ворот.
– Спасибо, что зашли, – сбивчиво проговорила она. – К Степану я, будет время, слетаю. Не чужой он мне, сын от него растет. Но сами видите, забот хватает. Будете в наших краях – заходите.
Было темно и тихо. Присыпанные снегом дома, казалось, сбились в кучу, смотрели на дорогу редкими огоньками. Заросшие лесом сопки поднимались за огородами. Стоячие дымки над крышами держали на весу черное, засеянное звездами небо, и впервые Илья почувствовал, как мало земли и как много неба; когда летишь на самолете – там всего поровну. И в жизни, наверное, тоже всего должно быть поровну. Но тогда почему одному человеку достается больше одного и недостает другого? «За все нужно расплачиваться», – сказала Варя. Но почему расплачивается слабый? Говорина, например. За свою красоту, за то, что любит бескорыстно? А при чем тогда ребятишки? Их нужно одевать, кормить, они ведь не спрашивают, есть дома что или нет, где взяла, на какие деньги? Может быть, потом спросят, когда вырастут. А сейчас надо, чтобы и у них было как у всех. И она молча выносит все, покрывая свой и чужой грех. А кто покроет мой? Варя?