Валерий Хайрюзов – Отцовский штурвал (страница 33)

– Ты что! Без тебя обязательно проиграем.

– Я ребятишек привез с собой.

– А, – сочувственно протянул Игорь. – Куда ты их, в интернат?

Мне стало даже забавно. Оказывается, мысли у многих работают одинаково, на короткое замыкание, и, наверное, случись такое с другим, я бы сказал то же самое.

– Нет, будут жить со мной. Без меня они, как цыплята без курицы.

– Что верно, то верно, – глубокомысленно протянул Бумажкин. – Пусть Сорокин квартиру выделяет. Я с ним сейчас же поговорю.

– Уже без тебя решили, кому дать, кому нет, – сказал подошедший Добрецов.

Игорь не ответил, только прищурился, молча достал из портфеля гигиенический пакет, набитый омулем, протянул мне.

– Возьми ребятишкам. А вечером я заскочу к тебе. Ты все там же, у Мироновны?

– Пока у нее.

– Ожогин прописку дал?

Осенью мы ходили к управдому вместе, жил он с Бумажкиным в одном доме, но ничего у нас не получилось.

– Какой там! Жить не разрешает, дом-то под снос.

– Чего он, не понимает? – воскликнул Бумажкин. – На дворе зима.

– Ты как пустая бочка – шуму много, а толку мало, – едко сказал Добрецов. – Орать все мастера, а вот помочь – никого не найдешь. – Он повернулся ко мне, спросил деловито:

– Ты с управдомом разговаривал?

– Его я не видел. Передала хозяйка. Сегодня сам к нему пойду, мне терять нечего.

– Конечно, надо его тряхнуть, – сказал Добрецов. – Нет такого закона, чтоб зимой выселяли. И я с тобой схожу.

– Давай прямо сейчас, – повеселел я, – пока он на работе.

В предместье мы приехали поздно. Быстро темнело. Редкие прохожие торопливо пробегали мимо темных кладовок, глухо брякая щеколдами, ныряли в узкие ворота. Где-то за каменными домами устало бренчал трамвай, и я знал, что уже через полчаса, точно в фойе кинотеатра после третьего звонка, на улицах будет тихо и пустынно.

Вера с Костей сидели в комнате, не зажигая света. Мне даже показалось, пока я ездил в аэропорт, они не стронулись с места. Так обычно сидят на вокзале в ожидании поезда.

Лешка зашел следом, включил свет. Ребятишки испуганно посмотрели на него, но затем, разглядев на шапке летную кокарду, повеселели, точно кто-то сдернул с лиц занавеску.

– Вы хоть поели? – спросил я, снимая куртку.

– Нет. Тебя ждали, – ответила Вера. – Я керогаз включать не умею.

Она поднялась и, торопливо поправив платье, выскользнула на кухню, загремела там кастрюлями.

«Вот и оставь одних, – подумал я, – будут здесь по углам жаться. – Мне стало горько и обидно. – Почему они такие: с голоду помирать будут, не попросят. Вот Борька, так тот нигде не пропадет, не дадут, так сам возьмет». Я разжег керогаз, Вера тотчас же поставила кастрюлю с картошкой.

– Степан, а Степан! – с какой-то особой, еще неизвестной досель интонацией позвала из своей комнаты Зинаида Мироновна. – Разговор есть.

Сияя лицом, она появилась на пороге и неожиданно резко осеклась, увидев Добрецова. Еще некоторое время губы у нее продолжали шевелиться. Костя быстро подставил табуретку, но хозяйка не села, взгляд ее торопливо перебегал с Добрецова на меня и обратно.

– Ну как съездил, что сказали? – полюбопытствовала она.

Щеки у нее напряглись, застыли в ожидании, хотя чувствовалось, она уже знает: квартиру мне не дали, а спрашивает так, чтобы подтвердить свою догадку.

– Осенью дом сдавать будут, пообещали…

Зинаиду Мироновну мой ответ чем-то удовлетворил, она успокоилась, коротко вздохнула:

– Плохо сейчас с квартирами. Строят, строят, а все не хватает. Сейчас каждый хочет жить отдельно. Это раньше было, где родители, там и дети.

Хозяйка вопросительно посмотрела на Добрецова. Еще не определив, с какой целью он здесь, она не знала, как вести себя дальше. Лешка понял ее, важно сдвинул брови:

– Я командир Степана. Вот пришел посмотреть, как он тут у вас устроился.

– Смотрите! – Хозяйка глазами поманила меня на кухню, но не остановилась, прошла к себе в комнату.

– Зинаида Мироновна, мы будем платить больше. Нам только до лета протянуть. Вы сами понимаете, ребятишки уже ходят в школу…

– Да погоди ты, куда торопишься! – остановила меня Мироновна и, понизив голос, доверительно зашептала: – Тут Валентина приходила, у нее сегодня день рождения. Приглашала тебя. Хочет с тобой насчет квартиры поговорить. И товарища можешь с собой взять.

Она хотела сказать что-то еще, даже открыла рот, но все-таки пересилила себя, торопливо прикрыла рот рукой, затем, что-то вспомнив, рысью побежала к шкафу.

– Вот дура старая, совсем без памяти. Ну, прямо как вышибло, – выругала себя.

Шкаф был обклеен дубом, кое-где фанера вспучилась, точно волдыри на коже. По всей вероятности, он был ровесником своей хозяйки. Зинаида Мироновна достала коробку с игрушечной машиной, стала совать мне:

– Валентина Косте купила. Сама-то постеснялась, попросила меня. Бери, бери, от дареного не отказываются.

Хозяйка сунула мне коробку, лицо ее расплылось в улыбке.

– Зачем она тебя звала? – спросил Костя, едва я вошел в комнату. – Что, опять гонит?

– В гости приглашала. У Валентины день рождения.

Лешка, который скучал в углу комнаты, тотчас же оживился, прицелился в меня глазом, подковкой изогнул бровь:

– О, это уже интересно.

– Так мы же к управдому собрались.

– Завтра с утра пойдем. Как говорят, утро вечера мудренее, – засмеялся он. – Племянница молодая?

– Что-то около тридцати, – рассеянно сказал я.

«Какой тут день рождения, когда живешь как на вокзале – не знаешь, где будешь ночевать завтра». Мне не хотелось идти к управдому, не хотелось унижаться перед ним. Ожогин – мужик вредный, уговорить его – пуд соли съесть.

Костя рассмотрел машину, покрутил колесо, глянул в кабину, затем ссыпал с подоконника в нее изогнутые гвозди, их он берег для ремонта заброшенной будки, которая находилась недалеко от хозяйской кладовки.

В комнату вновь заглянула Зинаида Мироновна. Она уже успела переодеться, причесаться, синяя шерстяная кофта плотно облегала тело.

– Я уже собралась, – сообщила она. – Ребятишки пусть ко мне идут, телевизор посмотрят.

– Мы сейчас подойдем, – сказал Лешка. – Пусть племянница готовится.

– Ой, я побегу, – засуетилась хозяйка. – Мне Валентине помочь надо.

Картошка тем временем поспела. Вера слила воду, высыпала в глубокую тарелку. Я достал омуля, почистил его, нарезал крупными кусками.

– Давай парочку с собой возьмем, – предложил Лешка, – неудобно идти пустыми.

Я выбрал несколько штук, самых крупных. Добрецов аккуратно завернул их в газету, отложил в сторону, затем достал из кармана расческу, долго взбивал свои светлые прямые волосы.

– Готов, – сказал он, щелчком загоняя расческу обратно в карман. – Могу еще за жениха сойти.

Мироновна была одна, она доставала из темного полированного буфета хрустальные рюмки, протирала их, выставляла на стол – они слабо позвякивали. Добрецов заглянул в комнату.

– Валя в магазин побежала, должна скоро вернуться, – поймав его взгляд, сказала Мироновна. – Вы пока присаживайтесь, слушайте музыку. Я эту холеру включать не умею. – Она показала глазами на магнитофон.

Леша подал хозяйке омуля, прошел в комнату, сел в кресло рядом с магнитофоном, огляделся. В углу поблескивало пианино, стену напротив закрывал красивый ковер, слабый свет торшера делал комнату теплой и уютной.

– Сразу видно человека со вкусом, – громко сказал он.

– Уж чего не отнимешь, того не отнимешь, – просияла Мироновна. Она смахнула тряпкой невидимую пыль с буфета, затем достала из тумбочки альбом с фотографиями, протянула Добрецову.