Валерий Хайрюзов – Черный Иркут (страница 80)

Потому что имя ближе, чем Россия, Не смогла сыскать.

На посиделках в нашем купе оказалась Светлана Фёдоровна. Она сидела, слушала наш разговор, затем тихо прочитала неизвестное мне на тот момент последнее стихотворение Друниной:

Ухожу, нету сил. Лишь издали (Всё ж крещёная!) помолюсь За таких вот, как вы, — за избранных Удержать над обрывом Русь. Но боюсь, что и вы бессильны. Потому выбираю смерть. Как летит под откос Россия, Не могу, не хочу смотреть!

Я слушал Светлану Фёдоровну и почему-то вспоминал октябрьские дни девяносто третьего года. Сразу же после расстрела Белого дома я, раздавленный и побитый депутат Верховного Совета, пришёл к Ганичевым домой, и они на несколько дней укрыли меня в своей квартире. Тогда вечером Валерий Николаевич принёс мне ручку, пачку чистой бумаги и сказал:

— Не теряй времени даром. Пиши, что видел, прямо сейчас. Дальше многое забудется. Иди по свежим впечатлениям.

Я заперся в дальней комнате и начал писать повесть, взяв в эпиграф первые строки стихов, которые вынес из расстрелянного Белого дома:

Плачь, милая, плачь! Ты своего не узнаешь лика, Вот что сделал с тобой --всенародно любимый палач, Пьяный владыка.

Поездка в Белгород почему-то напомнила мне наши давние встречи в Пицунде. Там такой же тёплой весной мы с Серёжей Котькало, с которым познакомились ещё во время осады Белого дома, тёмным вечером наломали у белгородских частников веток сирени и принесли их Светлане Фёдоровне, Марине и Гале Бушуевой, которая приехала на пленум с детьми из Николаева. Тёплыми вечерами мы вместе с Мариной, Галей и поэтессой из Архангельска Леной Кузьминой, как и в Пицунде, все дни напевали песню на стихи Николая Рубцова «Синенький платочек»:

О том, какие это были дни! О том, какие это были ночи! Издалека, как синенький платочек, Всю жизнь со мной прощаются они… О том, какие это были дни! О том, какие это были ночи!

Но вернёмся к вечерам абхазским. Поэты — народ особенный. Скажи им доброе слово — они будут помнить его всю свою жизнь. Там, в Пицунде, мы то и дело устраивали поэтические вечера. Зрителей и слушателей хватало, Дом творчества был заполнен отдыхающими, они с удовольствием ходили на наши поэтические вечера. Мы выступали по кругу, один за другим. Вёл вечера обычно Миша Кизилов, поскольку тогда нас называли птенцами гнезда Кизилова. Ему, как говорится, были и карты в руки. Ганичевы и приглашённые абхазские гости, поэты и журналисты, усаживались среди зрителей. Наверное, со стороны мы тогда напоминали выпущенных из вольер уже не щенков, но ещё и не взрослых лаек. Это сравнение мне пришло в голову, когда я вспомнил, что на семинаре Андрей Скалой утверждал, что миссия писателя, как и сторожевой собаки, — следить за окружающим пространством и предупреждать хозяев о надвигающей опасности.

Обычно первым со своими стихами выходил Толя Пшеничный:

Что бы я без друзей Значил и что б я мог? — Был бы я как музей, Где на двери — замок. Был бы я как закат — Не согревал собой. Был бы деньгой богат, Был бы я нищ судьбой!.. …Пусть сияют, завлекая, Чужедальние края. Там, где матушка родная, Там и родина твоя!..

Зрителям наши вечерние встречи были интересны тем, что прямо перед глазами открывались не только новые для них имена, но и поэтическая панорама молодой России. Тут же на смену вставал очередной пиит, краснодарец Юра Гречко. Он делал ответный ход, или, как он выражался, озвучивал ответ Чемберлену, хорошо зная, что Пшеничный приехал в Пицунду «из-за бугра»:

Вот и опять я одинок, молод и нищ. В тамбур пустой молча приткнусь, где втихаря месяц блеснёт, словно он достаёт из голенищ тёплый на вид, чуть с желтизной, нож блатаря.

Миша Андреев читал свои лирические строки о своей далёкой томской родине:

Далеко от города, Там, где больше холода, Где клюют на старицах утром чебаки, Милая Подгорная! Ты немного гордая Потому что пишутся с детства там стихи…

Но особой любовью зрителей пользовались выступления поэта из Волгограда Миши Зайцева. Миша был добр, доверчив и прост. Но это с первого взгляда. У него была чуткая и ранимая душа. Каким-то неуловимым чувством слушатели сразу же распознавали его открытость и несомненный поэтический талант.

Мир предельно прост, Близки душе родные Стада небесных звёзд, В полях — стада земные. Вечерний свет потух. По медленному склону Ведёт стада пастух К открытому загону. В ночи стада лежат, Сны видят золотые. Все вперемешку спят — Небесные, земные.