Валерий Хайрюзов – Черный Иркут (страница 76)
Как-то Слава Филиппов, став секретарём Иркутского отделения Союза писателей, шутя предложил: всем писателям присвоить, согласно занимаемому ранжиру, армейские звания, выдать форму и погоны, кому генеральские, кому лейтенантские и кому за усердие — ефрейторскую лычку.
Его тут же осадили: «Ишь чего придумал, да у писателей нет вторых, все первые!» Позже, когда в Иркутск приехал Виктор Петрович Астафьев, «Чёрную сотню» Пётр Иванович Реутский читал с посвящением уже знаменитому гостю.
Что ж, в театре, как и в жизни, запасные реплики на все случаи не сразу подберёшь…
Тот день, начавшийся с обсуждения «Утиной охоты», выдался на славу: тёплый, тихий, солнечный. В кафе мы сидели одни, нам никто не мешал. Машкин решил, что разговор набрал необходимый градус, и предложил скинуться ещё.
Я достал трёшку и положил в общую кучу. Вампилов тут же вернул мне её обратно:
— У нас так не полагается. Сам не пьёшь, а деньги переводишь.
— Мне сегодня лететь, — объяснил я. — Приходится быть сухим.
— У меня есть к тебе разговор, — вдруг сказал он. — Выйдем на бережок.
Мы вышли из кафе, спустились к Ангаре.
— Мне Гена Машкин сказал, что ты летаешь в Карам, — прищурившись, не то спросил, не то констатировал Вампилов.
— У нас рейс до Казачинска, — подтвердил я. — А по пути садимся в Караме.
— Мы здесь с Геной надумали сплавиться по Киренге. Не поможешь нам с билетами? А если есть время и желание, то присоединяйся.
— Какой вопрос! — ошеломлённый сделанным мне предложением, воскликнул я. — Договорюсь с ребятами, и полетим!
— Только чтоб всё было официально, — предупредил Вампилов.
— Всё сделаем как надо, — успокоил я.
И вдруг до меня дошло, что разговор про билеты, про сплав по далёкой реке был для него не главным. Там, в кафе, остались сидеть те, с кем он давно дружил, не один раз читал им свои пьесы, спорил, выпивал, ездил на Байкал и в другие места. То есть те, мнением которых он дорожил. И сегодня всё шло, как было заведено ранее. Но он решил выйти и поговорить со мной, человеком для него новым, практически неизвестным. Не думаю, что его заинтересовала моя лётная форма. В «Старшем сыне» у Вампилова есть герой-курсант, будущий лётчик. По авторской задумке, это человек слова, который никогда и никуда не опаздывает. Всё у него просчитано до конца жизни. Для Вампилова же это человек-зануда, правильность которого скорее отталкивает, чем привлекает. Как автор Вампилов ему явно не симпатизировал. Любимая в народе курсантская форма его героя не спасает. И вот на тебе: среди писателей появился человек в лётной форме. Возможно, Вампилов решил проверить, кто я и с чем пришёл к писателям. Но едва начался наш разговор, я понял: своего героя он мог нарядить в любую одежду, это не больше чем литературный приём. Интуитивно я почувствовал в Вампилове человека, который видит мир по-иному; я бы сказал, с другой высоты и с другой скоростью. И быстро сообразил, что ему многого говорить и объяснять не надо, он шёл ко мне как к равному, тогда он мог себе это позволить, и уже догадывался, что и я после этих слов уже побежал к нему. И расстояние между нами измерялось не метрами и не шагами. Всё, что будет между нами, ещё предполагалось. Но в тот момент никто из нас не знал, что будет с нами завтра.
— Ну как, пишется?
— Да вот, читают мою повесть, одни советуют переделать, другие — бросить это дело, — отшутился я.
— Ты слушай, но делай, как подсказывает тебе душа. Слушай самого себя. Часто бывает так: они говорят тебе, а думают о себе.
— Не все, — возразил я. — Вот Женя Суворов недавно читал свой рассказ «Мне сказали цыгане».
Вампилов посмотрел куда-то вверх и, засмеявшись, продолжил:
— Вот Жене Суворову я верю. Он тонко чувствует слово, прекрасный стилист. И, пожалуй, самый порядочный из всей нашей братвы. А какой у него прекрасный рассказ «Этажом выше»! Читал?
Я согласно кивнул головой.
— Но есть у него особенность, — вновь улыбнулся Вампилов. — Напишет, напечатает, а потом год ходит, рассказывает, как он писал. В нашем деле не надо останавливаться. Работай, работай, другого не дано. Порода отмоется, и, как говорит Гена Машкин, золотники останутся. Старина Шекспир верно заметил:
Помолчав немного, Саня добавил:
— Мы просто не задумываемся и не замечаем, что везде люди играют свою роль.
— Верно, — согласился я. — Особенно когда у нас идут разборы полётов. Каждый видит самого себя в том или ином эпизоде. Вот недавно был у меня случай. При заходе на посадку отказал двигатель. Ситуация неожиданная и паршивая. Едва справились. Когда начали разбирать полёт, кто и как действовал в этой непредвиденной ситуации, начались неожиданности. Каждый потянул одеяльце в свою сторону. А ведь мы — экипаж!
— Ты такие вещи записывай. Сгодится, — посоветовал Вампилов. — Жизнь — лучший помощник. Она подсказывает такие сюжеты, которые не придумаешь. Как сладко пахнет Ангара, — вдруг тихо сказал он, посмотрев в сторону текущей мимо нас реки.
— Она пахнет только что сорванной морковной ботвой, — заметил я.
— Вода пахнет вечностью, — поправил меня Вампилов. — А наша жизнь, как и вода, протекает быстро.
Сверху от кафе к нам подошёл Машкин, за ним спустился Распутин, и мы, слившись с другими, толпой двинулись мимо бетонного шпиля в сторону трамвайной остановки.
Ныне на месте бетонного шпиля, который Саня с присущей ему иронией называл «мечтой импотента», как и в царские времена, стоит памятник Александру III. Со временем всё вернулось на свои места.
Возле драматического театра к нам подошли девушки. Через минуту, слышу, Саша Сокольников крикнул:
— Ребята, смотрите, Сашу Вампилова уводят.
— Ну, это не насовсем, — засмеялся Машкин.
Больше я Саню живым не видел. Мне запомнился тот день, когда Машкин, встретив меня у стадиона «Труд», сообщил, что Сани больше нет. Помню заплаканного Распутина, потемневшего от горя Суворова, осунувшегося Машкина. Полёт на Киренгу так и не состоялся.
Светлана
О том, какие это были дни!
Открывая дверь писательского особняка в Иркутске, я не предполагал, что ждёт меня и какие камни встанут на пути. А пока всё шло своим чередом: хоть и не сразу, но состоялись первые публикации рассказов, затем в Восточно-Сибирском книжном издательстве вышла первая книга «Непредвиденная посадка». А потом уехавший в Москву Вячеслав Шугаев сказал, чтобы я готовился к седьмому Всесоюзному совещанию молодых писателей, которое должно состояться в 1979 году в Москве. Руководителем нашей секции оказался Василь Быков, писатель-фронтовик, известный по повестям «Третья ракета», «Круглянский мост», «Мёртвым не больно». Не скрою, я был удивлён, что Быков отметил мою книгу как лучшую по итогам семинара, и по его итогам я был рекомендован в Союз писателей СССР. Казалось бы, передо мною распахнулись двери; издательство «Молодая гвардия» взяла мою рукопись в план. Чего ещё желать? Но по приезде в Иркутск у меня начались проблемы. Хоть мы и тешили себя, что город наш есть литературная столица России, таковым, конечно же, он был с большой натяжкой. Да, у нас членами Союза писателей были Константин Седых, Валентин Распутин, Александр Вампилов, Гавриил Кунгуров, Владимир Козловский, Геннадий Машкин, Вячеслав Шугаев, Марк Сергеев, Евгений Суворов, Алексей Зверев, Анатолий Шастин, Станислав Китайский. Но, пожалуй, за исключением трёх первых, остальные довольствовались славой провинциальных классиков.
После читинского совещания молодых писателей с лёгкой руки Александра Вампилова родилось понятие «Иркутская стенка», где Саша играл заметную роль. Им было под тридцать, и, как шутил сам Вампилов, «мы уже все пожилые люди». Когда между ними случались размолвки, то он первым шёл навстречу, обнимал и предлагал выпить мировую:
— За нашу «Стенку»! За любовь без обмана…
Мне это напомнило детство, нашу футбольную команду «Барабинская стенка». Хоть мы и жили с Распутиным и Вампиловым в разных местах, но послевоенный быт улиц, околотков и дворов толкал держаться вместе, чтобы ощущать плечо стоящего рядом. Отголоски того читинского семинара ещё долго будоражили наше воображение и были предметом обсуждений среди литературной общественности не только Иркутска, но и Читы, Красноярска, Улан-Удэ и Москвы. По следам читинского семинара стал проводиться замечательный праздник «Забайкальская осень». Организовывали те литературные встречи Георгий Граубин и Ростислав Филиппов. Забайкальский край, так красочно описанный Константином Седых в своём романе «Даурия». Шилка, Голубая Айгунь, Нерчинские рудники, Петровский завод, Арахлей, та же Даурия. Атаман Семёнов. И стихи Филиппова:
Позже мне на глаза попадётся «Восточно-Сибирская правда», где иркутский журналист Владимир Ходий напишет о том знаменитом семинаре. Было интересно сравнить то, что было в СМИ, с воспоминаниями участников совещания, с которыми мне приходилось говорить неоднократно.
«В Чите в те осенние дни 1965 года Иркутск и иркутяне упоминались часто. Фактически шестеро из 13, плюс ещё столько же, если не больше, в резерве (почти все они впоследствии были приняты в Союз), — отличный результат! Так возникла „Иркутская стенка" молодых писателей — уникальное явление в отечественной литературе второй половины XX века. Говорилось много добрых слов и немало суровых», — писал в отчёте о семинаре специальный корреспондент иркутской газеты «Советская молодёжь» Владимир Жемчужников.