Валерий Хайрюзов – Черный Иркут (страница 40)

— Мама, ты расскажи про четырёхглазого лося, — вновь напомнила Саяна.

— Ты хуже сороки, — улыбнулась мать. — Потерпи, всему своё время.

— Всё, молчу, молчу! — воскликнула Саяна. — И ещё расскажи о Дёмином кладе.

— О Дёмином кладе мне рассказывали, — сказал я, вспомнив эту известную ещё с детства историю.

После окончания школы, не имея денег, для того чтобы ехать и учиться, я решил попытать старательского счастья, поскольку хорошо знал весь процесс добычи золота и даже научился определять по месту, где оно могло быть. Собираясь на промысел, я взял себе в помощники Саню Корсакова. Узнав, зачем я собрался в тайгу, Жалма вызвалась составить нам компанию. Всем соседям мы сказали, что собрались на рыбалку, заготовили червей, демонстративно крутили во дворе удилищами, — такая предосторожность, я знал, не помешает.

Когда во дворе было ещё темно, Жалма с Саней запрягли коней, и мы тронулись в путь — если бы кто проследил за нами — совсем не в сторону старых разработок. И лишь отъехав от села на приличное расстояние, мы сделали крюк и по таёжным тропам, которые знал только Саня, двинули на заброшенные прииски. Много позже я понял, что такая предосторожность была нелишней: дело, на которое мы решились, не терпело посторонних глаз. Больше всего мы опасались Торбеевых. В их руках были вся власть и закон. Уж они-то бы нас за самовольное старательство по головке не погладили.

Через несколько часов мы были на старых отвалах. Походив по выработкам, я решил попробовать у самого спуска к реке. Шансов было мало: это была территория отработанных приисков, и представляла она собой горы перемытой, перелопаченной породы. Жалма стала готовить обед, а мы с Саней взялись за ломы. К вечеру поняли, что работаем впустую. Утром, когда я решил возвращаться, Жалма сказала, что можно попробовать покопать на старых отвалах у ключа Ямангол. Они были в десяти километрах от того места, где мы остановились. Жалма привела нас на этот ключ, а сама вернулась домой. И в первый же день на Яманголе мы намыли шестнадцать граммов золота! Это была неслыханная удача. На второй день намыли двенадцать грамм, на третий ещё двадцать, а на четвёртый — ни одного. Горы перемытой, перевороченной породы — и всё впустую.

Я хотел разделить добытое золото пополам, но Саня неожиданно отказался, сказав, что мне оно нужнее. «От этого песка человеку одни проблемы, — глядя куда-то вовнутрь себя, обронил он. — И чего люди в нём находят? Им коня не напоить, не подковать. Говоришь, блестит? Вон гольцы в ясный день тоже блестят. И снег блестит. Мой дедушка рассказывал, что когда-то в этих местах скрывался сбежавший из Александровского централа каторжник Дёмин. Года три он жил один. Он-то и отыскал золотую жилу. Наши помогали ему, привозили припасы. А потом Дёмин договорился с жившим в Тунке урядником и откупился от власти золотом. С ним, говорят, любил общаться и ходить на охоту ссыльный поляк. Он потом важным человеком у себя стал. Фамилия у него была Пилсудский. Возможно, Дёмин и рассказал ему о своей тайне, кто его знает? А во время революции по Иркуту и Китою на Тунку уходили белые. И там один из них, офицер по фамилии Новиков, сорвался, ёкарганэ, со скалы в расщелину, где протекал маленький ключ. Когда он пришёл в себя и подполз к журчащей воде, то неожиданно на дне чаши, куда лилась вода, увидел камушки. Он достал один и поразился его тяжести. Поскрёб ногтем — оказалось, самородок. Так он на том месте намыл песка и камушков более двух пудов. Набил он кисет камнями и начал выбираться. Несколько суток пробирался по тайге. Но, переплавляясь через Иркут, утонул. Нашли его буряты вместе с золотом. После многие пытались отыскать Дёмин клад. Тонули в реках, но всё равно лезли в тайгу. Но клад так и не отыскали. Возможно, это было как раз на этом месте, где мы роем. Кто его знает, ёкарганэ?»

Не всё сказанное Саней тогда дошло до меня. В тот момент я в мечтах мчался к новой, неизведанной жизни и не понимал, что много позже эти дни, проведённые в тайге, в горах, на Иркуте, и будут самыми счастливыми моментами моей жизни.

Через третьи руки мать сдала песок в золотоскупку. Вырученных денег хватало не только на дорогу, но осталось ещё на житьё. И с того дня моя жизнь дала крутой отворот, где уже почти не было места для тайги. Мне писали, что Жалма после училища стала работать у геологов, и добавляли: она гордится, что я поступил в лётное. Однажды она даже прислала открытку, поздравив меня с Новым годом.

За чаем Неонила Тихоновна вновь вспомнила о Дёмином кладе.

— С этим кладом мне и здесь, в Москве, покою не дают, — сказала она. — У Георгия с прежних времён осталась геологическая карта. Сначала звонили какие- то люди, предлагали за неё деньги, потом Торбеев пристал: продай да продай. Ну вылитый тарбаган.

— Кто-кто? — не поняла Саяна.

— Да так звали его отца, — пояснила мать. — Теперь Болсан не тарбаган, он известный человек. Его даже по телевизору показывают. К нему, говорят, сам Анатолий Чубайс отдыхать приезжал.

Я чуть не рассмеялся. Недаром говорят: гора с горой не сходятся, а люди — всегда. Отыскалась ещё одна ниточка, которая напомнила мне о прошлом. И здесь, точно из табакерки, выскочил Болсан Торбеев.

— Я думаю, их интересует не только карта, но и дневник. Георгий заносил в него всё, что видел, слышал от местных бурят Там есть схемы и его предположения, где могут находиться золотосодержащие породы, — заметила Неонила Тихоновна. — Ну а теперь слушайте легенду. Мне её ещё бабушка рассказывала. В Библии есть рассказ о сотворении мира. А вот его бурятский вариант. Там, тоже за несколько дней, Создатель сотворил на земле жизнь, свет и тьму, небо, и воду, и земную твердь. И населил её ползающими гадами, летающими птицами, плавающими рыбами и бегающими зверями. И увидел он, что это хорошо, и удалился после трудов праведных на отдых. Единственным существом, так никогда и не выразившим благодарность Творцу за подаренную жизнь, был человек. Ему было скучно. «Земля ровная, море ровное — скучно мне», — ныл и скулил человек, не давая покоя своим земным собратьям. И тогда первый мамонт сказал: «Надо собрать всех плавающих, летающих, ползающих и бегающих по земле на совет и попросить Создателя сделать так, чтоб всем на земле было хорошо». И всё живое собралось на скале совета. Опоздал только один мудрый лось, который имел не два, а четыре глаза. Узнав, что все уже собрались, он поскакал на скалу. Когда он переходил реку, из воды вынырнул налим. «Куда ты спешишь, лесной красавец?» — спросил он. «На скалу, где будет совет». — «Там уже всё закончилось, — сказал налим. — Кто что хотел, тому всё и раздали. Не поделённым остался ум. Никто не знал, что с ним делать. И тогда, чтоб больше человек не надоедал, решили отдать ум ему». — «Что же вы наделали! — заплакал лось. — Вы и сами не понимаете, что натворили». И плакал лось до тех пор, пока не выплакал два своих верхних глаза. «Так знайте, теперь не будет покоя от человека ни вам, плавающим в воде, ни птице, летящей в небе, ни нам, бегающим по тайге», — сказал он. Так и случилось.

Вечером Саяна повела меня в деревенскую церковь Пантелеймона Целителя. Оделась она в лёгкий открытый сарафан, белые летние босоножки и сразу же стала выглядеть нарядной и праздничной. «И зачем она тогда в Москве нарядилась в бронежилет?» — думал я, поглядывая на её загорелые плечи, на каштановые волосы, которые были прикрыты тёмным газовым платком.

— От старого монастыря кое-где остались стены да пара угловых башен. В тридцатые годы там были размещены мастерские, а во время войны в него попала бомба, — начала рассказывать Саяна, едва мы вышли за ворота. — Во время Отечественной войны тысяча восемьсот двенадцатого года там была ставка Кутузова. Год назад, девятого августа, в день святого Пантелеймона, началось возведение нового храма, а пока верующие ходят в небольшой деревянный пристрой.

Через несколько минут мы подошли к храму. Пахнуло свежескошенным сеном, возле одной из башен я увидел за изгородью стожок и рядом с ним маленькую тёлочку. Она с детским любопытством уставилась на нас, тихая, мирная, ручная, как и всё, что было вокруг неё, — обычная сельская картинка, которую вряд ли можно было встретить в городских храмах.

Саяна, перекрестившись, вошла в церковь. Я вошёл следом. Шла вечерняя служба, на которой присутствовало десятка два прихожан, в основном женщины и дети. Лица у взрослых были строги и печальны, все дневные и жизненные заботы были оставлены за дверями, глаза были устремлены вовнутрь себя, хотя перед ними был знакомый по прежним службам временный алтарь, перед которым нёс службу отец Сергий — так мне его за минуту до этого представила Саяна. А ребятишки и в храме оставались детьми, крутили по сторонам головёнками, перешёптывались, крестились быстро и неумело. Но они были, и это говорило о том, что в России женщины ещё не разучились рожать детей и приучать их к тому, чему совсем недавно научились сами.

Церковная служба всегда чем-то напоминала мне ночной полёт, когда перед тобой вдруг открывалась наполненная невидимым светом бездна, всё величие видимого и невидимого мира, безмерность, переходящая в бесконечность, возможность видеть то, что скрыто, и ощутить то, что дремлет в каждом, — краткость земной жизни и одновременно её беспредельность.