Валерий Хатюшин – Протуберанцы. Размышления и воспоминания. 2005 – 2013 (страница 3)
«Рай» у Кузнецова не получился. И он сам это понимал, судя по его собственным высказываниям, записанным друзьями. Его
В сентябре 1985 года мы с Т. Глушковой побывали в Пскове. Нас там обещал встретить критик Валентин Курбатов, однако не встретил. Мы поселились в гостинице. Татьяна несколько раз звонила Курбатову домой, но телефон не отвечал. И мы целую неделю были предоставлены в Пскове самим себе. Гуляли по городу, по набережной реки Псковы, осматривали псковский кремль, древние полуразрушенные крепости, монастыри и храмы, съездили в Псково-Печерскую лавру. Потом ранним утром сели на речную «Ракету» и по Чудскому озеру приплыли в Эстонию, в город Тарту (бывший Юрьев). Надо сказать, что прибалтийские республики еще в советское время для нас, россиян, были как заграница. Мы бродили по узким, малолюдным, экзотическим улочкам Старого Тарту, заходили в магазины, заваленные импортными товарами, в маленькие уютные кафе, все более ощущая себя в какой-то другой стране. По каменным ступеням мы спустились в глубокое подземелье бывшей крепости, где когда-то, в прошлые века, находился оружейный арсенал. Теперь там устроили еще одно кафе, вернее, бар, стены которого были выложены огромными голыми камнями, а над стойкой висело чучело совы с блестящими круглыми глазами и распахнутыми крыльями. Создавалась иллюзия, будто ты попал в Средние века.
Надо напомнить, что с середины 1985 года уже началась горбачевская «борьба с пьянством», и по всей стране в кафе запрещалось продавать крепкие спиртные напитки. Но Эстония жила по своим законам. Барменша без лишних слов приносила нам за столик водку с соком столько, сколько мы заказывали, и при этом мило улыбалась. Когда мы вечером вышли наверх, то с башни ратуши раздавался бой старинных часов. Мы возвращались на «Ракете» в Псков, и у нас обоих было такое ощущение, словно мы побывали в сказке. Уже в Москве я написал стихотворение «Обещание», которое начинается со слов:
Что же касается Валентина Курбатова, то не могу не сказать, что он просто испугался общения с Глушковой в своем родном городе, где в то время старался выглядеть в глазах местной интеллигенции этаким либерал-патриотом. В восьмидесятые годы сионизированная печать уже в избытке нацепляла на Глушкову свои излюбленные ярлыки – «ретроградка», «мракобеска», «антисемитка» и т. п. Одно дело вести с Татьяной личную переписку, где можно казаться очень смелым, бескомпромиссным товарищем и единомышленником, и совсем другое дело – общаться с «антисемиткой» открыто, на виду у всеведущей еврейской «общественности»… Вот Курбатов и спрятался от нас, когда мы проездом на неделю остановились в Пскове.
Наша литература больна таким явлением, как бондаренковщина. Есть у нас литераторы, чаще всего критики, которые всеми силами пытаются соединить несоединимое: патриотов с демократами, либералов с националистами, русских с евреями. При всей бесперспективности осуществления такого желания они занимаются этим делом последние лет двадцать. Никакого примирения непримиримого и никакого соединения несоединимого, конечно же, не происходит, наоборот, с каждым годом только усиливается размежевание и все более обнажается моральная, духовная, идеологическая несовместимость нас, русских патриотов и националистов, с ними – с еврейскими либералами и демократами. И тем не менее то и дело в наш лагерь буквально насильно впихивают чужеродные элементы, имеющие весьма условное отношение к русской литературе.
Зачем это делается? Понять не так уж и трудно. Очень хочется подобным критикам, во-первых, прослыть этакими миротворцами-конформистами, собирающими воедино и якобы обихаживающими широкое поле русской словесности. Поле, на котором, по их словам, есть место для всех цветов. А во-вторых, скорее всего эти критики-конформисты лелеют надежду отхватить себе каких-либо сладеньких плодов с другого, с либерального поля, куда нас, патриотов и националистов, на километр не подпускают.
Уж как тужится В.Бондаренко примирить нас с этой хитроватой публикой, работающей на два фронта и снимающей урожай с двух литературных полей! Например, Лев Аннинский, один из идеологов либерально-интеллигентской тусовки, просто не сходит со страниц «Дня литературы». Тут и его же, Бондаренко, многословные статьи о «творчестве» Бродского, Рейна, Мориц, Шкляревского, бездарной Витухновской и т. п. Но можем ли мы доверять этим «данайцам», приносящим нам свои чаще всего отравные плоды, взращенные на чужом и чуждом нам псевдокультурном поле? Никогда они не станут нам родными, никогда они не будут нам друзьями. Корни и почва у нас с ними разные, и питаемся мы разными соками.
Критики эти (соединители несоединимого) в основном – полукровки в прямом смысле этого слова. И цель их – сделать нас тоже полукровками, но в смысле нравственном и духовном. Советский период нашей литературы показал: можно лишь какое-то время дурить всех интернациональной идеей «дружбы народов». Но при первом же серьезном кризисе (экономическом, политическом, национальном и т. д.) идея эта рассыпается в прах. Национальные чувства у любого народа и в любой культуре (если, конечно, у данного народа есть своя культура) рано или поздно берут свое, выступают на первый план. Любые искусственно создаваемые псевдокультурные химеры в конце концов откатываются на обочину культуры истинной. И никакой бондаренковщине при всей ее активности не удастся соединить несоединимое, никогда ей не превратить нас в духовных полукровок.
Тот, кто еще наивно надеется на наш союз с ними, с либеральными «данайцами», пусть спросит их об отношении к Сталину, к Шолохову или, например, к письму в Генпрокуратуру о запрещении деятельности еврейских религиозно-экстремистских организаций. Их ненависть не позволит им притвориться лояльными. Общего взгляда и общего чувства мы с ними не достигнем ни при каких условиях.
И вот еще что важно. Многое из того, о чем пишет Бондаренко, носит неискренний характер, делается ради саморекламы и самоутверждения. Он словно торопится сказать обо всем, отработать любую тему, чтобы не опередили другие. И потому неискренность его всегда читается между строк. Так, в одном месте он может пафосно говорить о Православии в беседе с митрополитом Иоанном (Снычевым), а в другом – высмеивать тех, кто ходит сегодня в церковь. В одном месте он может с придыханием говорить о Георгии Свиридове, а в другом – с не меньшим заискиванием беседовать с либеральным полукровкой Ю. Поляковым.
Вот эта всеядность, нахватанность, вот это торопливое многословие, идущее не от сердца, а от тщеславного желания застолбить тему, и заразило нашу литературу болезнью под названием бондаренковщина.
Как ни откроешь «День литературы», так тут же и наткнешься на очередную бондаренковскую нелепицу: «…после грубого отторжения Украины от России… не Хатюшин и не Валентин Сорокин, а Иосиф Бродский оказался единственным поэтом, который возмутился этаким «мазепством» наших братьев по крови, и предвидел будущее…»
Конечно, заокеанское творчество
В 1992 году это стихотворение было напечатано в моей книге «Русская кровь», кстати сказать, тогда же подаренной мною В.Бондаренко. Я уж не говорю о том, сколько раз тема предательства Украиной интересов России за последние 15 лет поднималась в моих статьях. И все равно, по убеждению этого кичливого демагога, среди поэтов только один Бродский «предвидел будущее»…
Что ж, ничего страшного и даже ничего странного нет в том, что В. Бондаренко не равнодушен к «еврейцу» Бродскому. Он имеет право на такую слабость. Но откуда в нем эта прямо-таки клокочущая ненависть к другим, мыслящим иначе? Не понимает исписавшийся критик, что подобными выпадами против русских поэтов он компрометирует себя, а не других.
Пора бы ему понять наконец главное в своей жизни: никогда ему не быть художником, поэтом, писателем в истинном смысле этого слова. И пора бы осознать свое место в литературе – место обслуживающего персонала.
Не хочешь вертеться – умей жить.
Сколько бы волк ни смотрел в лес – его надо кормить.
Яблоня от яблока недалеко падает.
2006 г.
Россия в конце XX века оказалась сразу под тройным гнетом – американским, еврейским и кавказским. И грабят они нас снизу доверху, по всем трем направлениям. Такого не было в нашей истории никогда, и такого ига не знала ни одна страна. Сделано это, конечно, сознательно, чтобы мы уже никогда не смогли вырваться из такой вот тройной оккупации. Борясь одновременно с каждым этим засильем, мы распыляем свои силы и потому никак не можем освободиться, выпутаться сразу из нескольких сетей, словно самим дьяволом наброшенных на наши головы. Но выпутываться придется – иначе погибнем.