Валерий Гуров – Прошка-Паровоз (страница 7)

Глава 4

Калуга.

6 мая 1887 года.

Меня приняли в ученики! Нет, сразу и не осознал. Я в целом еще не до конца осознал, что произошло и что для меня началась новая жизнь. Поймал себя на мысли, что потянулся в карман штанов, где должен быть телефон, что чуть было в голос не возмутился плохой вентиляций и превышением допустимых норм охраны труда в шуме.

И вздрогнул, когда снаружи, но резко и громко, истошно застучали. Повсюду понесся звон — били то ли в колокол, а то ли тяжелой железкой по куску подвешенного рельса. Этот резкий, бьющий по ушам звук мгновенно преобразил цех. Те несколько мастеровых, что до этого сливались с закопченным кирпичом стен и громоздкими станинами, внезапно ожили. Мой внутренний инспектор аж взвыл от возмущения: они сорвались с мест как были, даже не приведя рабочие зоны в порядок. Никто не смахнул металлическую пыль, не протер направляющие, не убрал инструмент. Обгоняя друг друга и толкаясь в проходах, они едва ли не бегом поспешили прочь из цеха. Дикость. Никакой культуры производства.

Всех влёк наружу сигнал окончания смены. И, судя по всему, старик, у которого я никаких карманных часов не наблюдал, выработанным годами рабочим нутром чуял, когда уже пора на волю. Вон, даже явно ожидавший меня для разбирательств пацаненок и тот пошел прочь.

Я оказался один. В цеху стояла тягучая тишина, нарушаемая лишь редким стоном остывающего металла. Дверь из цеха была открыта настежь, никому никакого дела не было до того, как всё здесь простоит до утра, будет ли сохранно, даст ли работать. Ну а до меня тем паче. Я был пустым местом, неприкаянной тенью, не принадлежащей ни этому времени, ни этому пространству.

— Всем пора домой. А где у меня этот самый дом? — сказал я.

И тут же получил в мыслях картинку. Ох… это что ж, тут, вот в таком крысином углу, я и живу? Хотелось взвыть от досады, руки сами вскинулись к волосам в жесте досады. Но я тут же осадил себя и почти что приказал: будем жить, будем выбираться из грязи. Тем более, что я не один, мне, оказывается, есть о ком заботиться.

Я заставил себя двигаться и теперь шёл прочь из цеха, туда, откуда лился предзакатный свет, обещая конец одного дня и начало нового, абсолютно непредсказуемого. И в этом свете, в этой неопределённости, была одновременно и угроза, и робкая, почти неслышная надежда.

Так вот что означает: гол как сокол. Совсем один. Без денег, без документов, без мобильника, без знаний о том, как здесь выживать, кто я, откуда и что мне теперь делать.

Но это я. Я — здесь.

И пусть сперва нужно совладать с заплетающимися ногами. Каждая клеточка этого тела, казалось, протестовала, хотела рухнуть на пол и забыться.

— Чего застыл, малец? А ну, ходь отсюда! — хриплый оклик отвлек меня и подстегнул.

Но не приятным стимулом, а будто кнутом.

У тяжелых, обитых железом дверей цеха стоял мужик. По годам — вроде, еще и не старик, но заводская жизнь уже вытянула из него все соки, согнув спину и изрезав лицо глубокими сажевыми морщинами. Он опирался на что-то самодельное, нелепое — кривой гибрид костыля и толстой суковатой палки. В мозолистой руке тускло звякнула связка тяжелых ключей на железном ободе.

— Закрыть мне надо тут всё, проверить, чтоб никого, — добавил он уже другим, вполне дружелюбным тоном, словно оправдываясь за свою первоначальную грубость.

«Митька. Митька Скороход» — имя всплыло само собой. Это сработало не мое взрослое сознание, а глубокая, остаточная память того мальчишки, чье тело я теперь занимал. И вместе с именем накатила такая острая, пронзительная волна сочувствия и уважения к этому искалеченному человеку, что у меня перехватило дыхание. Пацан внутри меня искренне хотел набить морду каждому, кто в насмешку называл его «Скороходом».

Свою ногу Митька потерял здесь же, на производстве. Мой внутренний инспектор по технике безопасности сухо констатировал этот факт, но так и не смог выудить из чужой памяти деталей. Да и как, черт возьми, нужно было умудриться? Что надо было делать, чтобы в реалиях этих тихоходных станков остаться без конечности? Под фрезу ее, что ли, подставлять, показывая чудеса цирковой растяжки и акробатики? Или по пьяной лавочке под кран-балку лезть? Впрочем, зная здешний первобытный уровень охраны труда, вариантов было явно больше одного.

Ничего не ответив, я кивнул сторожу и побрел прочь. Выйдя за порог цеха, попытался полной грудью втянуть свежий воздух — правда, свежим его можно было назвать весьма условно. Здесь, на улице, тоже стоял густой смрад отработанного масла, горелого угля и кислой окалины. Но спасал резкий, пронизывающий ветер. Он налетал порывами, подхватывал и уносил эту удушливую взвесь, давая короткую передышку, чтобы легкие не свернулись в трубочку от местной экологии.

Я попытался оглядеться, оценить масштабы предприятия. Не вышло. Взгляд упирался в хаотичное нагромождение кирпичных корпусов, закопченных труб, эстакад и пристроек. Чтобы охватить этот завод-гигант целиком, понять его устройство и логистику, нужно было поднимать в небо беспилотник.

Но дронов в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом не водилось. Цифры! Я вспомнил год! Успех. А ведь когда специально пробовал обратиться к памяти реципиента, не выходило. А сама собой эта память взяла да и поделилась.

Я прошел метров двести по раскисшей, изрытой колесами грязи, когда оказался перед заводскими воротами. Вопреки ожиданиям, они были даже не коваными — просто массивные, сбитые из толстенных почерневших досок створы. И именно там, в сгущающейся вечерней хмари, я заметил примечательную парочку.

Человек в форме — полицейский надзиратель, городовой или как тут называются эти усатые чины в шинелях — о чем-то живо шептался с Эрастом. С тем самым боровом, моим цеховым начальником, который днем устроил мне разнос.

— …Вот и проучи сам мальца, сынка Луки. Правду люди бают, что яблонька далеко яблоки не бросает. А мне перед Карловичем светиться более нельзя. А то еще заподозрит чего, — долетел до меня сиплый басок Эраста. — А мне ответ еще перед Буримовым держать.

Эраст, по всей видимости, очень старался говорить тихо, но из-за заводской привычки орать сквозь шум станков и теперь вещал так, что было отлично слышно и за полсотни шагов.

Городовой, заметив мое приближение, коротко ткнул мастера в мясистое плечо. Эраст резко обернулся, мазнул по мне недобрым взглядом маленьких, заплывших жиром поросячьих глазок, тут же отвернулся и быстро зашагал прочь, растворяясь в сумерках слободки.

Я же проходил в ворота и физически, спиной ощущал на себе тяжелый, липкий взгляд человека в полицейской форме. В голове гудело. То ли от сегодняшнего удара, то ли от мыслей, которые сейчас носились в черепной коробке со скоростью гоночных болидов, не желая останавливаться и выстраиваться в стройную логическую цепь.

Но кое-что я успел выцепить. Инстинкт выживания, намертво вбитый на фронте, вдруг взвыл сиреной. Кажется, я совершил колоссальную ошибку. Я влез не в свое дело. Тот брак на станке, который я — пусть и человек из другой эпохи, но опытный производственник — вычислил и исправил за пару минут… Почему его не трогали старые, матёрые мастеровые? Почему закрывали глаза? Ну не настолько же они некомпетентны? Или настолько?

Нет, нет. Пазл в голове с лязгом сошелся. Это не была халатность. Это был умышленный саботаж, схема, в которой по самую шею погряз жирный Эраст. А я взял и починил станок, поломав им воровскую малину перед самым носом лощеного управляющего Карловича.

И теперь случайно услышанные слова про « проучить» обретали совершенно конкретный, пугающий смысл. Уму-разуму собрались учить именно меня. Причем так, чтобы навсегда отбить желание лезть своими малолетними руками в чужие, взрослые дела.

Я шагал себе вперед и внезапно понял, что совершенно не смотрю на убогие, покосившиеся хибары, жавшиеся к обочине. Большей частью эти гнилые клетушки были поставлены прямо на землю, даже без намека на фундамент. Но меня сейчас волновала не местная архитектура.

Мой взгляд цепко, как радар, сканировал раскисшую после недавнего ливня дорогу в поисках увесистой палки или булыжника, удобно ложащегося в ладонь. Любого предмета, который можно использовать как оружие, если из подворотни шагнет угроза. В том, что угроза будет, я после подслушанного разговора уже не сомневался. Скорее всего, не сегодня, не так сразу, но проблемы я явно уже нажил.

Я месил чавкающую, холодную грязь старыми опорками. Ноги, словно обладая собственной памятью, несли меня на автопилоте. Через полкилометра от заводских ворот с улицы я свернул в переулок, потом ноги, протащили меня еще метров сто вглубь района и остановились. Я огляделся.

— Фавелы, мля… — выдохнул я в стылый воздух.

Сравнение пришло само собой. Как-то довелось мне побывать в Бразилии. Там местные умельцы на улице подрезали у меня сумку. И все бы ничего, но внутри лежала флешка с документами колоссальной важности. Причем не только для меня, но и для одной серьезной госкорпорации, которая должна была заключить весьма внушительный контракт на поставку критически важного оборудования. Оборудование было китайским.

Но суть не в логистике. Суть в том, что мы пошли возвращать эту флешку — и не просто с парой друзей, а в сопровождении броневиков бразильского спецназа BOPE, нескольких машин полиции и представителей местных властей. И мы шли туда не штурмовать наркокартель. Мы шли договариваться и платить выкуп за то, чтобы нам вернули наше же имущество.