Валерий Гуров – Прошка-Паровоз 2 (страница 10)

***

Элеонора Рудольфовна Циммерманн изо всех сил старалась не показать своего удивления. Старалась, но, к собственному стыду, не могла. А ведь это была неприступная мадемуазель, чей взгляд способен был метать молнии, из-за кого в дворянских собраниях Калуги — да и далеко за пределами губернского города — не утихали жаркие споры. Самые отчаянные бретёры и кутилы заключали пари на весьма нешуточные суммы, гадая, кому же первому удастся сорвать хотя бы один откровенный поцелуй с губ «ледяной Эллы». И вот сейчас эта холодная, блестящая красавица пребывала в абсолютном, растерянном замешательстве.

Взгляд её скользил по всему непритязательному облику этого мальчишки с таким немудреным именем – Прохор, а разум невольно, будто бы против всякого желания, сравнивал этого парня с её без малого наречённым женихом — Аркадием Сабуровым. Свадьба казалась делом решенным, вот только виделась она почему-то не обещанием рая, а надвигающейся неотвратимой грозой, которой Элеонора жаждала избежать всеми силами души.

Однако её отец, Рудольф Карлович, стоял на своем как скала. Он был непоколебимо уверен: с Сабуровыми нужно породниться любой ценой. Подобный шанс, утверждал он, выпадает лишь раз в жизни, и то исключительно благодаря тому, что ему чудом удалось вырастить из дочери настоящий бриллиант — девушку поразительной красоты, блестяще образованную, с безупречными манерами. Правда, с изрядной долей «опасных глупостей» в хорошенькой головке, как снисходительно ворчал отец. И уж не образование ли это новомодное всему причиной…

И одной из таких «глупостей» стал её недавний порыв. Немка по воспитанию и большей части кровей — хотя в их родословной намешалось столько всего, что сам черт сломил бы ногу в дебрях, — Элеонора внезапно, поддавшись витавшему в воздухе духу народничества, решила отдать себя Просвещению.

Именно так, с заглавной буквы и с вензелем.

Она была не одинока в этой лихорадке. В те годы немало барышень из хороших семей, неведомо откуда впитав в себя пьянящий дух жертвенного романтизма, сбрасывали дорогие шелка и устремлялись в душные школы, чтобы нести свет науки, просвещать темный люд.

Но жестокая реальность быстро расставляла всё по местам. Матримониальные оковы брали своё: идеалистки стремительно выходили замуж, их возвышенное мировоззрение разбивалось о быт, навсегда исчезая за плотными ширмами семейных забот и воспитания детей.

И Элеонора Рудольфовна с холодным отчаянием осознавала: её ждет ровно такая же участь. Но представить себя законной супругой Аркадия... Этот светский гуляка, прожигатель жизни, даже и не скрывавший своего распущенного нрава, пусть и наследник древней фамилии, подкрепленной весьма солидным капиталом, вызывал у неё внутреннюю дрожь отторжения.

Она не видела, просто не могла вообразить его человеком, способным идти с ней рядом по жизни, рука об руку. Точнее, всё было бы куда хуже: Аркадий не пошел бы рядом. Он бы мчался вперед, гремя кутежами, несясь по дням, ночам, годам, как ошалевший курьерский паровоз, сметающий всё на своем пути. А она... Она осталась бы стоять на перроне. Запертая в золотой клетке, замершая там, где её оставили, скованная обязанностями супруги, она бы лишь молча наблюдала, как неумолимо сужается её мир, как гаснет взгляд и быстро увядает хваленая красота.

Эти мрачные мысли растаяли, когда она снова вслушалась в слова Прохора. Она смотрела на него и решительно отказывалась понимать, что же это нынче такое. Да, где-то в европейских научных журналах о таком упоминали. Узоры на пальцах – как неоспоримая подпись, вот некая новая истина. Может быть, такое открытие и не было столь уж удивительно в этот ревущий клаксонами и щелкающий телеграфами век. Но откуда, черт возьми, эти тонкости мог знать стоящий перед ней простой сын мастерового?

Её пальцы невольно сжались — как же страстно она захотела об этом написать! Зафиксировать эту парадоксальную встречу, перенести её на бумагу. Девушка словно задыхалась от жажды. Да и к чему эти условности — она действительно отчаянно спешила жить, дышать полной грудью, впитывать этот мир, пока не захлопнулась дверь. Она слышала, всё время слышала тиканье этих гигантских часов. Элеонора с пугающей ясностью понимала: не пройдет и года — в лучшем случае, если удастся потянуть время уловками, двух лет, — как её поведут к алтарю. И тогда вся её карьера, вся эта свободная, полная смыслов жизнь, едва-едва успевшая начаться, навсегда превратится лишь в тонкий пепел воспоминаний.

Именно поэтому она никак не могла отогнать зревшее внутри отчаянное, жгучее желание стать теперь же не только, как говорили дети, учительшей, но непременно и журналисткой. Элеонора дала себе слово во что бы то ни стало написать и опубликовать хотя бы несколько статей, чтобы увидели под ними и запомнили её имя, крошечный плацдарм независимости.

Она наивно надеялась, что если ей не суждено стать учительницей, то этот газетный опыт поможет потом уговорить мужа позволить ей писать хотя бы изредка. Пусть останется хоть этот, единственный глоток свежего воздуха, способный хоть немного скрасить её грядущее заточение в суровом, удушливом сабуровском домострое.

В то, что Аркадий, став её законным супругом, позволит ей жить по велениям души и дышать полной грудью, она не верила ни на медный грош. Уж слишком хорошо помнила его сальные, собственнические взгляды; он не смотрел на неё как на личность, он же откровенно облизывался на неё, будто на породистую лошадь или дорогой трофей.

Вполне понятно: чтобы приняли в газету, нужно умение, нужен опыт. Но стоя здесь, Элеонора осознала: нужна ещё яркая искра. Нужен миг, или, как говорят немцы, момент.

Такою искрой станет статья об этом поразительном рабочем парнишке, который среди копоти и заводского грохота не только оперировал теоремой Виета, но и вдохновенно цитировал стихи.

Элеонора искренне, со всем пылом юности считала, что подобный материал произведет фурор. Она хотела доказать обществу: даже и не зная толком, к чему тянется, даже путем слепого самообразования человек из низов способен достичь такой кристальной грамотности, которая сделает честь иному выпускнику классической гимназии.

Но чтобы написать этот шедевр, ей требовалось досконально изучить «объект исследования». Тот самый объект, который в последние дни решительно лишил её спокойного сна.

Уже не однажды в тишине своей спальни девушка с ужасом и трепетом ловила себя на крамольной мысли. Если бы на месте пошлого и откровенно неприятного Аркадия оказался этот молодой человек — пусть нескладный, пусть по-юношески и по недоеданию худой, но такой приятный, возвышенный, до краев наполненный духом подлинного романтизма, — то она бы совершенно точно не стала так отчаянно сопротивляться венцу.

Сейчас Элеонора сидела за грубым конторским столом в амбаре с паровыми машинами, методично вписывая в журнал имена мастеровых, нескончаемой вереницей проходивших унизительную, но необходимую процедуру снятия отпечатков пальцев. Перо скрипело по бумаге, оставляя ровные чернильные строки, а сама она изо всех сил старалась не смотреть на Прохора.

Внутри девушки билось странное разнозвучие, будто в груди появилось второе сердце, такт не соблюдавшее. Когда она опускала глаза и просто слушала его бархатистый, уверенный голос, то с пугающей ясностью понимала: этот мужчина ей бесконечно симпатичен. Но стоило ей поднять взгляд — и чары разбивались вдребезги.

Тогда она видела этот нескладный, изжеванный жизнью и чужими плечами порванный пиджак. Видела дешевые, заношенные штаны не по размеру, висевшие на парне бесформенным мешком, будто у него не было ни коленей, ни мужественных икр. И в груди — предательски, помимо её воли — тут же поднималась волна чисто сословного, брезгливого отторжения.

Поэтому она опускала ресницы. Она слушала. Слушала и с ужасом осознавала, что влюбляется в его голос, в его разум, но не в него самого. Уж слишком велика была эта зияющая внешняя пропасть между ними. Элеонора всегда гордо заявляла подругам, что для неё главное — это внутреннее наполнение человека, богатство его души.

А вот сейчас, сидя за этим столом, она до боли кусала губы, ненавидя саму себя за внезапно вскрывшееся лицемерие. Ведь Прохор был даже и красив лицом, а если не так, то чертовски симпатичен! Но теперь она понимала страшную правду: не только внешность, но и его социальный статус, его нищета имеют для неё колоссальное, почти непреодолимое значение.

Его руки, не знавшие тонкого фарфора и серебра, его худая, да что там, тощая шея, эти пятна на рубахе, которых не вывести ничем и которые он совершенно, абсолютно не замечает, будто и не стыдно ему быть таким…

— Элеонора Рудольфовна...

Она вздрогнула, не сразу вынырнув из омута собственных терзаний.

— Элеонора Рудольфовна, — голос Прохора прозвучал совсем рядом, заставив её сердце пропустить удар. — Великодушно прошу, простите меня, что безжалостно вырываю вас из наверняка очень ценных мыслей. Но не могли бы вы сделать пометку в журнале? Кажется... кажется, мы нашли того, кто напакостничал с паровыми машинами.

Неожиданно для себя самой Элеонора резко встрепенулась. Вскинула голову и впилась своими расширившимися темно-карими глазами в лицо парня. Их взгляды сцепились намертво, словно два клинка.