Валерий Гуров – Физрук. На своей волне 5 (страница 3)

Я произнёс это намеренно просто, будто речь шла о чём-то совершенно бытовом. Хотя смысл закладывал куда глубже. И директор это понял. Ох, как понял…

— Я же говорю — деньги людей портят, — продолжил я. — А я не хочу, чтобы мои школьники думали о деньгах…

Лёня едва заметно выдохнул. И не без причин: он, похоже, решил, что я веду речь именно о нём. Впрочем, пусть думает, что хочет — я ему мешать в этом не собирался.

— Поэтому сниматься с олимпиады мы с моими ребятами точно не будем, — продолжил я. — Обязательно подадим заявку на участие. Я сейчас как раз иду на физкультуру к 11 «Д», поговорю с ними там. Так что не переживай, Леонид Яковлевич. Раз проблема только в этом, мы её решим. И приведём нашу школу к победе.

Видно было, что мои слова сбили директора с курса. Он явно пытался понять, как теперь выкручиваться — а выкручивать-то особо нечего.

— Или… возможно, — добавил я как бы мимоходом, — у вас есть какой-то другой резон, по которому мы должны отказаться от олимпиады?

Я намеренно сказал это чуть более витиевато — именно так, как сам Лёня любил выражаться. Но мотив у меня был простой: я давал ему шанс. Маленький, даже микроскопический, но шанс не перейти тот рубеж, который станет точкой невозврата.

Пусть у меня была уверенность, что он уже давно перешёл на сторону сомнительных договорённостей с трудовиком и этим Вадимом. Но оставлять человеку последний шаг назад — всё-таки правильно. В глубине души у меня теплилась надежда, что Лёня просто попал под чужую манипуляцию.

А ещё я допускал, что на директора сейчас давят… Я не знал всей внутрянки, но шанс Лёне я дал. По-человечески дал. Хоть и понимал, что рискую выглядеть наивным идиотом.

Честно? Мне совсем не хотелось верить, что Лёня мог настолько испортиться за эти годы. Что в нём не осталось ни капли того пацана, которого я знал тридцать лет назад.

Но, увы, Лёня этим шансом пользоваться не захотел.

— Я вас услышал, Владимир Петрович, — сказал директор, и в голосе его проступило едва уловимое раздражение. — Единственное, что могу сейчас сказать… я не уверен, что мы сможем подать заявку. Как бы ни хотелось мне и вам обратного. Но я обещаю, слово даю, что приложу все возможные усилия. Тем более, если вы готовы на общественных началах заняться подготовкой наших ребят к олимпиаде…

Слова были, конечно, красивые. Чуть ли не благородные. Но за ними не было ни грамма реального намерения. И я это понял сразу.

Я видел перед собой человека, который за неделю не сделает абсолютно ничего. Не подаст заявку, не поднимет бумаги, не пойдёт ни в департамент, ни к методистам. Он просто пересидит, а потом разведёт руками: «Ой, сроки прошли… ну что поделать…».Точно так же, как он несколько раз разводил руками сегодня.

А может, он попросту сдался? Не выдержал тяжести, которая упала на его директорские плечи? Или же дело проще: Леонид просто не верит в то, что с таким проблемным классом, как наш 11 «Д», вообще возможно выиграть хоть что-либо.И это его неверие, похоже, было куда глубже, чем проблемы школы, деньги или трудовик.

Лёня просто перестал верить в школу, в детей, да и в себя самого тоже.

А я — нет.

Конечно, всё может быть, но в отличие от Лёни, я сдаваться точно не собирался. Причём независимо от того, какие ещё препятствия и сложности возникнут на пути к выигрышу олимпиады с неблагополучным, но уже родным мне 11 «Д».

И ещё я прекрасно понимал, что вопрос с подачей заявки нам придётся решать самому. Никаких иллюзий — Лёня этим заниматься не будет, и ждать от него чего-то разумного бессмысленно.

Значит, нужно выяснить, какие документы подаются, как проходит процедура, кому она адресована и какие сроки есть. В этом деле как раз пригодится Соня, наша завуч. Она обязана знать все эти нюансы и, в отличие от директора, хотя бы не притворяется слепой.

— Ладно… разберёмся, — уныло повторил директор, будто подводя итог разговору. — Спасибо за такой честный разговор.

— Разберись, Леонид Яковлевич. Обязательно разберись, — ответил я.

Поднялся из-за стула и направился к выходу.Когда я вышел в предбанник, то буквально на пороге столкнулся с секретаршей. Она стояла возле сканера, держа в руках пачку бумаг. Видимо, слишком близко подошла к двери, и я, открывая её, слегка поддел её створкой.

— Ой-ой! — вскрикнула она от неожиданности.

Листы бумаги разлетелись по предбаннику и упали хаотичным веером на пол.

— Простите, извините, — сказал я и сразу присел на корточки, подбирая бумаги вместе с ней.

— Да вы представляете, Владимир Петрович, — тут же начала она, будто только и ждала слушателя, — уже дошло до того, что я хожу и выпрашиваю картридж для принтера взаймы в учительской! Потому что на новый учебный год картридж не то чтобы не купили… даже старый не заправили!

Она тараторила быстро, как пулемёт. Я же молча собирал рассыпанные листы и слушал.

— Леонид Яковлевич говорит, что у нас денег нет! — продолжала секретарша крайне возмущённо. — А ещё вот — как назло — бумага в принтере закончилась. Ну а как иначе? Конечно закончится, если рассчитывать всего на одну пачку бумаги до конца квартала! Мне её точно не хватит, а между тем квартал только начался…

Она искренне злилась. Даже не на меня — на саму ситуацию, на бардак вокруг.Я не стал комментировать её слова. Но внутри меня уже всё сложилось в куда более ясную картину. Девчонка жаловалась искренне — и именно поэтому её слова подтвердили, что дело тут не в отсутствии денег.Дело в том, куда эти деньги уходят.

Однако едва я начал помогать секретарше подбирать рассыпанные по полу бумаги, взгляд зацепился за один из листов. Я будто машинально взял его в руку, просто желая вернуть его в стопку… Но текст на странице сам бросился в глаза — и меня внутренне повело.

Это был официальный отказ нашей школы от участия в предстоящей олимпиаде.

Сегодняшняя дата. И подпись директора — аккуратно выведенная, уверенная, чуть нажимистая. Подпись Лёни.

Я несколько секунд смотрел на лист, в голове тихо и быстро начали вставать по местам детали, которые ещё минуту назад казались разрозненными.

Выходит… решение было принято давно. Рано утром — или ещё вчера вечером. Лёня ещё до нашего разговора знал, что мы не будем участвовать. Знал, когда рассказывал про «дырявый бюджет», «сложности», «неуверенность»…

И всё это время он просто подыгрывал, создавая видимость сомнений. Чисто для красного словца. Чтобы я, видимо, ушёл спокойный.

Да. Всё сходилось. Именно так и было.

Решение пришло быстро — подставлять девчонку и просить её «задержать» передачу бумаги я не собирался. Если она не подаст документ сознательно, это будет прямой саботаж приказа, а за такое влетают по статье легко и быстро. Секретарша здесь вообще ни при чём — просто винтик, выполняющий то, что сверху велено.

Вставать поперёк Лёни точно не её задача.Но моя — вполне.

Я выбрал вариант куда аккуратнее и, главное, умнее. Пока секретарша с головой ушла в сбор рассыпавшихся листов, я сунул экземпляр с отказом от участия в олимпиаде себе за пазуху.

Ну потерялся — и что теперь? Всякое бывает. Бумага — штука капризная: то проскочит мимо сканера, то исчезнет в стопке, то всплывёт там, где её никто не искал.

А пока пропажу обнаружат и поймут, что секретарша ничего не подала, — пройдёт немало времени. И за это время я, наоборот, подам туда, куда нужно, наше согласие на участие в олимпиаде.

Я успел спрятать лист ровно в тот момент, когда девчонка закончила собирать остальное и, выпрямившись, снова повернулась ко мне. Она сдула упавшую на лоб чёлку и улыбнулась — устало, но искренне.

— Спасибо, что помогли всё собрать, — сказала она. — Утро, конечно, началось так, что всё сразу обрушилось: распечатай, отправь…

— На здоровье, — отозвался я и в ответ подмигнул.

— Хоть за свой счёт всё это покупай, — возмутилась она уже куда эмоциональнее. — В общем, такие вот у нас дела, Владимир Петрович. Хоть со своей зарплаты всё покупай!

— Ага, дела бедовые, не говори, — кивнул я. — Хорошего тебе дня. А покупать всё лучше с зарплаты нашего Леонида Яковлевича, — я снова подмигнул девчонке. — Всё-таки у директора школы зарплата побольше, чем у секретарши.

— Да Леонид Яковлевич скорее удавится, чем хоть копейку даст из своего кармана, — прошептала секретарша, театрально закатывая глаза. — Вам тоже хорошего дня, Владимир Петрович.

Я кивнул и вышел в коридор.

Марина стояла там же, где я оставил её, но за это время успела исходить весь коридор вдоль и поперёк. Она ходила быстрыми нервными шагами, то скрещивая руки на груди, то пряча их за спину. По её лицу было видно, что ждать она не умеет.

Завидев меня, она буквально метнулась вперёд.

— Ну что там, Володь? — Марина подбежала почти вплотную, уставившись на меня своими огромными глазами. — Что тебе сказал Леонид Яковлевич?

— Ну… — протянул я. — Новости, Мариш… скажем так, довольно плохие.

Лицо девчонки сразу побледнело, она даже отшагнула, упершись спиной в стену.Честно? Мне хотелось взбодрить девчонку, устроить ей небольшую эмоциональную встряску. Поэтому ровно через секунду я добавил:

— Плохие новости не для тебя, а для директора.

Марина моргнула. Зависла. Потом снова моргнула — я видел, как её мозг судорожно пытается перестроиться.

Вот ради этой секунды удивления я и пошутил. Девчонку надо вытащить из её мрачных мыслей, вернуть в рабочее состояние. А то совсем расклеилась…