Валерий Гудошников – Без определённого места жительства (страница 3)

А первые звоночки для него начались несколько лет назад, когда он ещё не был грязным, оборванным бомжом, а всего лишь временно безработным. Это была первая ступень деградации.

Тогда они работали в небольшом районном городке, где почти каждый знал каждого, а уж прилетающих в командировки лётчиков знали все. Как-то вечером после полётов выпили, как всегда, традиционные две бутылки на четверых и сидели, покуривая, в гостинице у телевизора. Но смотреть было нечего. На всех каналах (всего-то три) маячил президент СССР Горбачёв со своей надоевшей всем перестройкой и бесконечными словопрениями и обещаниями. На фоне абсолютно пустых прилавков магазинов это раздражало. Телевизор выключили и завалились спать. Что же ещё можно делать в пыльном и грязном городишке, который вдоль и поперёк можно было обойти за сорок минут?

– А мне спать не хочется, – сказал Слава. – Я, командир, пройдусь, подышу воздухом, по местному Бродвею прошвырнусь. Вернусь через часик.

Он надел форменный пиджак, поправил галстук, взял фуражку и вышел на улицу. Покрасоваться в форме Мыльников любил. Ещё бы! Лётчики здесь, на периферии, не частые гости и редкая женщина не оборачивалась им вслед. Именно так и происходило, когда он шёл по центральной улице городка. А то, что он не лётчик, а всего лишь техник – ерунда, на лбу же это не написано. Форма-то одинаковая.

Слава шёл, представляя себя со стороны, и нравился сам себе. Стройная фигура, лёгкая походка, в полусогнутой руке между пальцами зажата дымящаяся сигарета. Выпитый стакан водки приятно кружил голову. Он решил заговорить с какой-нибудь встречной молодухой, но как назло попадались одни старухи. От досады Слава сплюнул и выбросил недокуренную сигарету. А проходил он как раз мимо одного из трёх имевшихся в этом городишке продовольственных магазинов. Прекрасно зная, что его полки абсолютно пусты, всё-таки решил зайти, так как сквозь стекло окна заметил несколько стоящих там женщин. Все взгляды устремились на него.

– Никак лётчик?– услышал он. – Зинка, наклеивай.

Не глядя на женщин, обратился к грудастой продавщице:

– У вас сигареты «Честерфильд» есть?

– Что-о? – опешила та. – Какой ещё фильд? У нас забыли, когда махорка была.

– Плохо, – сделал лёгкую гримасу Слава. – Ну а «Слынчев бряг», «Белый аист» или «Наполеон» есть?

Женщины у прилавка при слове Наполеон засмеялись. Откуда им знать, что есть в мире такой коньяк. Слава смутился. Решил, было шокировать их этим вопросом, а они смеются. Чего смешного-то?

– Наполеонов у нас тут нет, – сказала одна, – а вот Чапаев есть. Да вот он, лёгок на помине. И дружки его при нём.

В магазин вошли три местных авторитета. У двоих из карманов торчало по бутылке самогона, заткнутых скрученной газетой.

– Чапай, – обратилась к одному женщина, – вот лётчик Наполеона ищет, а мы говорим, что такого, мол, тут нет, а есть только Чапаев.

– Чего плетёшь, шалава, – покосился вошедший авторитет на женщину, отодвигая её рукой в сторону. – Дай вон эту, – повернулся к продавщице, ткнув пальцем на полку, где стояли кильки в томате.

А больше в магазине ничего и не было, не считая трёхлитровых банок с чем-то мерзко-зелёным. Нет, была ещё морская капуста, но в пол литровых банках. Мужчина, которого назвали Чапаем, взял банку с килькой, сунул её в карман и посмотрел на Мыльникова.

– И чего это в магазине нашем лётчики делают? Тут же покупать нечего. Как, впрочем, и во всей нашей любимой Родине. Если хочешь выпить – пошли с нами. Наполеонов нет, но вот самогон имеется. Да здесь и он дефицит.

Долго уговаривать Славу не пришлось. Из магазина они вышли вместе.

Очнулся он утром на местном кладбище. Нос разбит, один глаз заплыл и не открывается, верхняя губа, казалось, занимает половину лица. Вся форма в грязи, в карманах пусто: ни денег, ни документов. Голова словно залита свинцом. Вспомнил, что на кладбище пил самогон с местными колдырями. Помнил, что доставал деньги, чтобы угостить «хороших ребят». Кто-то ещё дважды бегал за самогоном. Дальше – провал в памяти.

«А на кладбище всё спокойненько», – вспомнилась песня Высоцкого. «Ни хрена себе – спокойненько, – подумал, трясясь от утренней свежести, Слава, – Мне же вертолёт к вылету готовить пора». Он поднял руку, чтобы посмотреть на часы и не обнаружил их. Ясно. Зато обнаружил, что стоит у могильного холмика в одних носках. Тоже ясно. Хорошо хоть, что догола не раздели, сволочи. Сориентировавшись, зашагал на аэродром. Среди всякого барахла, которое в изобилии возили с собой все авиатехники, нашёл старые кирзовые сапоги, выдаваемые им, как специальную рабочую обувь, которую никто никогда не носил.

Командир с механиком и мотористом приехали на аэродром, заслышав звуки прогреваемых двигателей. Слава сидел в кабине и пытался вспомнить события прошедшей ночи.

– Предупреждать нужно, когда на всю ночь уходишь, – накинулся на него командир. – Мог бы и позвонить в гостиницу. Ого! Да ты никак в переделке побывал? Нечего одному шляться. Не сомневаюсь, что виновата здешняя дама.

– Она самая, – закивал Слава. – Понимаешь, познакомился, в кино на вечерний сеанс пригласил. Ну и всё такое прочее. А от неё возвращаюсь – три амбала навстречу. Ну и… одного я тоже хорошо подцепил, да и второму досталось. Но потом меня вырубили. Вот, – дотронулся Мыльников до распухшего носа. – В себя пришёл – ни денег, ни документов. Как с такой рожей идти в гостиницу? Пошёл сразу на аэродром.

– Постой-ка, а какие документы у тебя были?

– Паспорт, свидетельство авиатехника, пропуск.

– Твою мать! – ахнул командир. – Ну, хрен с ним с паспортом да пропуском. А вот свидетельство! Ты же без него не имеешь права технику обслуживать. Ты это знаешь?

– Знаю, – вздохнул Слава. – Давай, командир, сделаем так: ты про это не знаешь. А прилетим на базу – сам доложу об утере.

Так и решили. Вертолёт улетел, а Мыльников стал бесцельно бродить по аэродрому, пытаясь что-нибудь вспомнить из прошедшей ночи. Бесполезно. Голова гудела, и разгоралось желание опохмелиться. Но на что?

– Слушай, может бензином торганём? – обратился к механику.

– Можно, – поднялся тот с раскладушки.

За сто литров бензина им дали трёхлитровую банку самогона. Налили по полстакана, выпили.

– Я – пас, – сказал механик, когда Слава во второй раз потянулся к банке, – во время работы не пью.

– Ты тоже не будешь? – повернулся к мотористу. Тот отрицательно помотал головой. – А я выпью, может, легче будет, – дотронулся до заплывшего глаза. – Болит зараза.

После обеда вертолёт снова улетел. Мыльников заставил моториста с механиком прибираться на стоянке, а сам заспешил в технический домик, где стояла банка с самогоном. В голове по прежнему гудело, на душе было муторно. Угнетала утрата свидетельства. За это могли снять с работы.

Ребята, прибравшись на стоянке, через полчаса зашли в домик и увидели спящего за столом Славу. Наполовину пустая банка позволяла судить о его состоянии.

– Слава! – затряс его механик. – Уже готов? Зря ты так пьёшь.

Тот тяжело поднял голову, пьяно посмотрел единственным глазом на своего помощника, явно его не узнавая.

– Отвали, не твоё дело! Кто ты такой, чтобы меня учить?

Последнее время, когда Слава перебирал, он становился агрессивным и злым и мог ударить человека. Механик это знал и чтобы не накалять обстановку повернулся и молча вышел. А Мыльников снова потянулся к банке.

Через три часа приземлился вертолёт. Механик с мотористом начали заправку.

– А где Слава? – спросил командир.

– Там, – хмуро кивнул механик на технический домик.

– Ясно. Не выдержала душа поэта.

Мыльников лежал в засаленном комбинезоне и в сапогах на раскладушке. Грязный пиджак, белая рубашка и галстук висели на вбитом в стену гвозде. Брюки валялись на полу.

– Пускай тут и валяется до утра. Не тащить же это чучело в гостиницу, – вспылил командир. – Совсем пить не умеет. Завтра я с ним поговорю…

Но поговорить утром со Славой было невозможно. Авиатехник находился в невменяемом состоянии. На столе лежали остатки закуски, любезно предоставленные сторожем аэродрома, который тоже был пьян, хотя на ногах ещё держался.

– Готовьте вертолёт к вылету, – приказал командир ребятам. – Сегодня доработаем день, а завтра вылетаем на базу.

– Как на базу? – удивился механик.

– Я ещё вчера получил радиограмму в полёте. У нас по двигателям планируются регламентные работы.

– Дела! А этого куда? Как его в таком виде на базе показывать?

– Это его проблемы. Я от него откажусь. Может другой командир согласится с ним работать. А с меня довольно. Да у него и свидетельства нет теперь. Вечером, пришедший в себя, Мыльников просил у командира прощенья. В синей форме и кирзовых сапогах он выглядел нелепо. На носу его красовались тёмные очки с треснутым стеклом. Их ему принёс сторож.

– Не надо у меня прощения просить, – бушевал командир, – ты мне лично ничего плохого пока не сделал. А вот с работой у тебя не первый прокол. Завязывай с пьянками, Слава. Не умеешь пить – не пей. Не бросишь – плохо кончишь. Сам-то что об этом думаешь?

– Завязал, командир. Железно завязал, – бубнил Мыльников. – Только на базе начальству не говори.

– Не скажу, – пообещал отходчивый командир. – Прилетим домой – сдашь вертолёт как положено. А после доложишь об утере свидетельства.