Валерий Фрид – 58½: Записки лагерного придурка (страница 62)

Было это в Подмосковном угольном бассейне. Там он познакомился с прелестной женщиной, работавшей в конторе; освободившись, женился на ней и увез в Москву вместе с уже довольно большой дочкой.

Опять писал стихи, даже издал один или два сборника. И однажды, выпивая с Дусей и каким-то приятелем, сказал:

— Странное дело! О Ленине я могу писать стихи, а о Сталине не получается. Я его уважаю, конечно, но не люблю.

Когда приятель ушел — я ведь знал его фамилию, знал, но к сожалению забыл, — Дуся заплакала.

— Если б ты видел, какие у него сделались глаза, когда ты это сказал!

— А что я такого сказал? Сказал — уважаю.

Но оказалось, что Сталину этого мало. Приятель вполне оправдал Дусины ожидания, и Смелякова посадили в третий раз, не считая финского раза. Припомнили плен и припаяли кроме антисоветской агитации еще и измену Родине.

Я уже говорил: недолюбливая Сталина, Ярослав Смеляков всегда был и в лагере оставался советским поэтом — может быть, самым искренне советским из всех. Послушав наши лагерные стишата, он сдержанно похвалил отдельные места в «Обозрении» и во «Враге народа», но с большим неудовольствием отнесся к «Истории государства Российского». Зло и несправедливо, — сказал он. Из написанного нами ему понравился только рассказ «Лучший из них».

Смеляков был вторым человеком, который сказал про нас: писатели. Первым был Каплер. И так случилось, что много лет спустя они оба написали нам рекомендации в Союз Писателей^[67].

В стихах самого Смелякова, написанных в тюрьме и в лагере — их не много — злобы не было. Только печаль и недоумение, особенно в одном из них — не знаю, печаталось ли оно где-нибудь, кроме моих воспоминаний. Приведу его, как запомнил:

В детские годы, в преддверии грозной судьбы, Сидя за школьною партой, веснущат и мал, Я в букваре нашу заповедь «МЫ НЕ РАБЫ» С детскою верой и гордостью детской читал. Дальше вела меня века крутая стезя, Марш пятилеток над вьюжной страною гремел. «Мы не рабы и не будем рабами, друзья!» — В клубе фабзавуча я с комсомольцами пел. (строчку не помню) Годы я тратил и жизь был потратить готов, Чтобы не только у нас, а на всей бы земле Не было белых и не было черных рабов... Смело шагай по расшатанной лестнице лет! К царству грядущего братства иди напролом! Как же случилось, что я, запевала-поэт, Стал — погляди на меня — бессловесным рабом? Не на плантациях дальних, а в отчем краю, Не в чужеземных пределах, а в нашей стране В грязной одежде раба на разводе стою, Номер раба у меня на согбенной спине. Я на работу иду, как убийца на суд — Мерзлую землю долбить и грузить доломит...

И все. Дальше не написалось. Скорей всего, поэту страшно было найти ответ на свой же вопрос: «Как получилось?..» Это было бы крушением его веры, сломало бы соломинку, за которую Смеляков цеплялся до последних дней своей жизни. Даже в Москве — вернее, в своем добровольном переделкинском заточении — он выспрашивал у нас с Юликом: ну, а как сейчас на собраниях? Спорят молодые? Или как раньше?..

Ничего утешительного мы ему сказать не могли.

Рабом Ярослав Васильевич в лагере не стал, рабского в нем не было ни грамма. Однажды мы втроем грелись на солнышке возле барака. Мимо прошел старший нарядчик, бросил на ходу:

— Здорово.

— Здорово, здорово, еб твою мать! — с неожиданной яростью сказал Смеляков. Мы его попрекнули: ну зачем же так? Ничего плохого этот мужик ему не делал — пока.

— Валерик, у него же глаза предателя. Вы что, не видите?!

Между прочим его стихотворение — вернее, то место, где он, веснущат и мал, читает букварь — подбило нас с Юликом на дополнительные две строчки для нашего, также недописанного, «Врага народа»:

«Мы не рабы». Да, мы з/к з/к «Рабы не мы». Немы, немы — пока!

Жена Дуся прислала Ярославу письмо: у дочки скоро день рождения, как хотелось бы, чтоб ты был с нами!..

Ярослав Васильевич написал ответ — но не послал, лагерный цензор не пропустил бы.

Твое письмо пришло без опозданья. И тотчас — не во сне, а наяву — Как младший лейтенант на спецзаданье, Я бросил все и прилетел в Москву. А за столом, как было в даты эти У нас давным-давно заведено, Уже шумели женщины и дети, Искрился чай, и булькало вино. Уже шелка слегка примяли дамы, Не соблюдали девочки манер И свой бокал по-строевому прямо Устал держать заезжий офицер. Дым папирос под люстрою клубился, Сияли счастьем личики невест — Вот тут-то я как раз и появился, Как некий ангел отдаленных мест. В тюремной шапке, в лагерном бушлате, Полученном в интинской стороне — Без пуговиц, но с черною печатью, Поставленной чекистом на спине... Твоих гостей моя тоска смутила. Смолк разговор, угас застольный пыл...