Валерий Фрид – 58½: Записки лагерного придурка (страница 59)

Его стихи как детство дороги мне. (Я говорю, конечно, не о гимне.) Не взяли бы и этих за бока! Я вижу: притаился Фраерман там, А уж над ним занесена рука С голубеньким сентиментальным кантом: Признайтесь откровенно, Фраерман — Зачем вы динго вставили в роман? Исправим дело. Вот чернила, ручка, И чтоб на вас не вешали собак, Пишите: «Дикая собака Жучка, Она же Повесть о любви». Вот так Материал и свеж, и верно подан — Собака — наша, автор — верноподдан.

Сколько куплетов получилось всего, я уже не помню. Боюсь, количество не перешло в качество.

Кончалось «Обозрение» октавой:

Но о себе. Закончив институт Я снова начал курс десятилетки. Уроки мне на пользу не идут: Я знай пою, как канарейка в клетке. Веселые минуты есть и тут, Но до того минуты эти редки, Что с нетерпением ученика Я перемены жду... Пардон — звонка!

Аппетит приходит во время еды. За «Обозрением» последовало продолжение «Истории государства Российского от Гостомысла и до наших дней». У графа А. К. Толстого она начиналась: «Послушайте, ребята, что вам расскажет дед», а у нас — «Послушайте, ребята, что вам расскажет внук»... Внук рассказывал и про Рыцаря Революции:

С бородкой сатанинской, С наганом на боку Вельможный пан Дзержинский С чекою начеку.

И про НЭП:

Разумного немало Сулил нам этот план. В кого она стреляла, Разбойница Каплан!..

И про борьбу с оппозицией тоже было сказано:

Они хотели пленум, Они хотели съезд, Но их — под зад коленом! А многих под арест.

А потом мы размахнулись на целый роман в стихах. Вообще-то нам хотелось сочинить сценарий про московского паренька, похожего на нас и по сходной причине попавшего в лагерь. Стали придумывать сюжет. Обязательно в фильме должна была петься песня, которая нравилась другу героя, лихому парню по имени Сашка Брусенцов. (Песня эта — «Эх, дороги...» нравилась и нам.) Сашка должен был бежать из лагеря, но... «выстрел грянул, ворон кружит — мой дружок в бурьяне неживой лежит»^[65].

По техническим причинам сценарий написан не был. Да и роман в стихах под тем же названием «Враг народа» остался неоконченным. А из того, что было написано, в памяти остались только отдельные строчки — рукопись не сохранилась.

Вот Славка — так мы его назвали в честь Батанина — попадает на Лубянку. Он еще не верит, что это всерьез, упирается, спорит со следователем:

А Славка избежал бы многих бедствий И многих преждевременных морщин, Когда бы знал, что нет причин без следствий, Но следствие бывает без причин.

На стене тюремного сортира он читает граффити — подлинные, я их уже приводил в главе «Постояльцы»:

«Не верь им, Ивка!» «Сталин — гётверан». А ниже — «Doctor Victor from Iran».

Вот Славка — уже в лагере — вспоминает любимые книжки своего детства:

Теперь вы не найдете этих книг И все о них забыли понемножку. Уже не вылетает белый бриг На вспененную волнами обложку. И брызги не кропят со всех сторон Три слова: РОБЕРТ ЛЬЮИС СТИВЕНСОН...

Потом шли картинки из жизни советской Родины:

...Да, широка страна моя родная, Но от Москвы до северных морей Всё вышки, вышки, вышки лагерей.

Описывался и утренний бой кремлевских курантов:

...сигнал к разводу Великому советскому народу. Нарядчик просыпается в Кремле И, добродушно шевеля усами,