Валерий Елманов – Царская невеста (страница 10)

Оставался только один приемлемый вариант — вымотать его до предела, а затем, улучив момент, ранить, и по возможности легко, а еще лучше просто оглушить, чтобы он свалился и больше не рыпался. Может, хоть тогда поймет — мог я его убить, но не стал. Но последнее в идеале.

Пришлось сменить тактику поведения. Начал я с презрительных усмешек. Самый лучший ответ. И выразительно, и не надо ничего говорить, сбивая дыхание. Потом, почуяв, что напор ослаб, я даже позволил себе ободрить его словесно, иронично нахваливая очередной удар или позволяя себе легкое поучение, мол, у нас, в Италии, бьют не так. Когда твой лютый враг во время поединка начинает высокомерное назидание, это бесит посильнее откровенных оскорблений.

Ага, дыхание стало тяжелым, как у загнанной лошади, да и пот лился с моего противника чуть ли не ручьем. Кажется, пора осуществлять задуманное. Вот только как это сделать? Звездануть сверху? А если шлем-шишак не выдержит удара? Выглядит он на Осипе красиво, вот только еще бы и качество узнать — вдруг не стальной.

Лупить по другим частям тела? Тоже риск, да и шансов, что промахнешься, куда как больше. К примеру, стану метить по наручам, благо что кольчуга без рукавов, а попаду повыше да отрублю руку. Попытался ударить по ногам, и точно — острие скользнуло ниже наколенника и пришлось по подъему левой ноги. Ну и ладно, авось не охромеет, а когда ослабнет — оглушить проблем не составит.

Развязка наступила неожиданно для нас обоих. Киношные режиссеры единогласно забраковали бы у сценариста этот кусок, но жизнь гораздо грубее и в то же время непредсказуема. Пожухлая трава под лучами робкого неласкового солнышка не успела высохнуть после легкого ночного дождичка и оставалась мокрой. Вот на ней-то Осип и поскользнулся, да еще в самый неподходящий момент, когда мой бердыш уже летел, опускаясь ему на голову. К тому же, пытаясь не упасть и сохранить равновесие, мой противник как-то неестественно изогнулся, кольчужная сетка шлема, спускавшаяся почти до плеч, откинулась вбок, и Осип сам подставил под летящий топор единственный незащищенный кусочек шеи с ключицей. В нее-то с хрустом и вошло острие моего бердыша.

Я ничего не успел сделать — ни изменить направление удара, ни развернуть лезвие плашмя. Я даже подбежал к нему с опозданием. Застыв на месте, я попросту обалдел от того, что натворил, а уж потом, шатаясь, словно пьяный, все-таки двинулся к нему.

От вида ручейка крови, бьющей из разрубленной ключицы, меня замутило. Странно. Вроде бы к этому времени на моем счету была не одна, а гораздо больше жертв. Только татей пятеро, а если брать татар, тогда и вовсе десятка три-четыре — стрелял я под Молодями метко, как на тренировках. Казалось бы, давно пора привыкнуть к трупам, тем более меня не мутило и не тошнило даже от первого, кто пал от моей руки. Или это потому, что я не считал убитых за людей?

Как хладнокровно и справедливо выражалась еще «Русская правда» по поводу застигнутого и убитого на месте преступления грабителя — «во пса место». Современный смысл: «Собаке собачья смерть». Те, кто шел на Русь убивать, резать, жечь и насиловать, людьми в подлинном смысле этого слова тоже не были — «во пса место». А тут… я убил человека. Впервые. То, что он хотел убить меня, — не в счет. Главное — я не хотел. Просто так получилось. Судьба.

Я опустился перед ним на колени, приподнял голову, понимая, что сделать ничего не смогу, — с таким кровотечением не выживают, а остановить его бесполезно. Осип открыл глаза и выдохнул еле слышно:

— Свезло тебе, фрязин. А мне нет.

Господи, если б кто знал, как он ошибался и как дико не свезло нам обоим!

— Лекаря!!! — заорал я истошно. — Лекаря скорее сюда!

Глаза мои застил какой-то туман, но я упорно моргал, смахивая пелену, и с надеждой таращился на оказавшегося подле умирающего суетливого толстячка, почему-то показавшегося мне знакомым, который проворно захлопотал над неподвижным телом Осипа. Действовал он, останавливая кровотечение, расторопно и уверенно, вселив в меня искорку надежды. Я хотел было ему помочь, но мне не дали, чуть ли не силой потащив к Иоанну.

Дальнейшее помнилось как сквозь сон…

Какие-то люди, угодливо улыбавшиеся мне, заботливо вели, помогая передвигать негнущиеся вялые ноги, к царскому помосту. Недалеко от меня смутно, скорее не виделось, а угадывалось озабоченно-хмурое лицо князя Воротынского. А прямо передо мной, точно ангел Страшного суда, красным всадником Апокалипсиса, зачем-то соскочившего со своего огненно-рыжего коня, высилась зловещая фигура в багровом одеянии.

Царь.

В ушах будто вата, через которую доносились глухие и тягучие слова Иоанна:

— Князь, мы все зрели, яко господь помог тебе одолеть своего ворога…

«Бог не помогает убивать», — хотел сказать я, но промолчал.

— …Всевышний показал твою правоту…

«Но зачем он показал ее через кровь?» — хотел спросить я и вновь промолчал.

— …божий суд очистил тебя…

Я не выдержал и оглядел себя. Вначале штаны, мокрые от крови Осипа, потом свои руки, которые со стороны смотрелись словно в перчатках, плотно обтягивающих ладони до самого запястья.

Красивых.

Новеньких.

Алого цвета.

И правда очистился.

Весь в этих очистках.

Осталось еще вытереть руками лицо, чтобы уж до конца ощутить свою небесную чистоту.

— …головой тебе выдаю обидчика…

Я перевел взгляд на опустившего голову Андрея Тимофеевича, стоящего в нескольких шагах от меня.

Что мне с ним делать — с человеком, сделавшим меня убийцей? Или у Осипа есть шансы?

Ох не зря самой ходовой рифмой для слова «любовь» считалось слово «кровь». Отчего? Пойди пойми. Но так было, есть и будет. Ныне, присно и во веки веков. Теперь получается, что не избежал этой рифмы и я.

«А может, мне и впрямь повезло? — мелькнуло в голове утешительное. — Гораздо хуже, когда вначале «любовь», а потом…»

И я жалко улыбнулся Иоанну. Тот недовольно нахмурил брови — очевидно, я сделал что-то не то. Но мне в тот момент было не до этикета.

Мне вообще было ни до чего…

Глава 4

ТЫ МЕНЯ УВАЖАЕШЬ?

Следующий день выдался таким, будто вознамерился стать прямой противоположностью предыдущего, начиная с погоды. Если на поле мы вышли освещаемые тусклым осенним солнышком, упрямо выныривавшим из редкого облачного покрова, то сейчас оно даже не делало таких попыток. Серая хмарь заполнила все небо, натужливо выдавливая из себя нескончаемую осеннюю слезу.

Когда на подворье к Воротынскому, но на самом деле ко мне, пришел князь Андрей Тимофеевич — как и положено выданному головой обидчику, был он пеший, без холопов, без оружия и без шапки, — я толком еще не оклемался ни после вчерашнего поля, ни после снятия стресса старинным русским способом.

То есть я во всех аспектах был прямой противоположностью самому себе, но вчерашнему, начиная с внутреннего состояния. Перед полем, не считая легкого мандража, я чувствовал себя бодрым и свежим, готовым своротить горы и повернуть вспять реки. Море мне было по колено. Сегодня же любая лужа по уши.

Внешне контраст выглядел еще разительнее. И куда только делся орел-парень, пусть не атлет, но тоже ничего, эдакий улыбчивый симпатяга с ясным взором и столь же ясной незамутненной головой? Ныне видок у меня был тот еще — волосы взлохмаченные, глаза мутные, взгляд дикий, голова трясется, руки раскалываются… Нет, пожалуй, лучше поменять местами — руки болят, а голова трясется. Хотя вроде бы и так неправильно. Словом, все болит и все дрожит.

Еще бы. Ни разу в жизни мне не доводилось выпить столько, сколько я влил в себя в день после боя, глуша злость на себя и боль в сердце. Однако кубки с хмельным медом помогали слабо — все равно болело. Утешения составившего мне компанию Михайлы Ивановича, который то и дело выдавал что-то поучительное, вроде того, что все в мире творится не нашим умом, а божьим судом, тоже не действовали.

— Как ни плохо, а перемочься надо, — назидательно говорил Воротынский.

Я и сам знаю, что надо, но в памяти стоял лежащий в луже собственной крови Осип, и я мрачно вливал в себя очередную чару с медом.

Поначалу думаешь — горе, а призадумаешься как следует — власть господня, — философски вещал князь. — А ты бы, добрый молодец, не вешал головушку на леву сторонушку! Чай, жив княжий сыновей. Что завтрева с ним станется — бог весть, но покамест жив.

Я, подумав, склонил свою тяжелую, как чугунок, башку вправо — бесполезно. Все равно болит.

— Ишь рассопливился! — возмутился Михайла Иванович. — Коли затянул песню, так допевай, хоть тресни, а не умеешь петь, в запевалы не суйся.

— В запивалы, — вяло поправил я его и… продолжил пить.

Не зная, как еще меня взбодрить, Воротынский рассказал о дальнейших условиях, которые Долгорукому, как проигравшей стороне, непременно придется соблюдать. Оказывается, теперь, после того как сверху подтвердили мою правоту, он должен явиться завтра, и я, как правая сторона, могу потребовать от своего обидчика все что захочу, и тот должен выполнить.

Я к тому, что ныне все в твоей власти. Об деревеньках, злате-серебре да прочем речи нет, а вот ежели восхочешь его дочку, княжну Марию, под венец повести — тоже твоя воля, — пояснил Воротынский.

Как ни удивительно, но я был настолько вымотан, что не отреагировал даже на это. Во всяком случае, отреагировал не так бурно, как ожидал того князь. В душе по-прежнему царила пустота, на сердце — тоска, и вообще — сплошная апатия, густо политая соусом пессимизма. Или я еше просто не осознал, что наконец-то сбылось то, к чему я стремился целых два с половиной года? Трудно сказать.