Валерий Елманов – Сокол против кречета (страница 70)
Тут-то и кроется закавыка с той самой горчинкой. Сам царевич решил поначалу все иначе — как с Византией, так и с булгарами, лишь в ходе беседы поменяв свою точку зрения на ту, к которой его подвел государь. Надо отдать ему должное — подводил не спеша и весьма деликатно, хотя и настойчиво.
Более того, даже выходя из императорских покоев, наследник не был до конца уверен в том, что именно так и надо поступить. Если бы не дозволение решать все по-своему, то как знать, что бы он произнес сейчас — свое или… не совсем свое. Но дед этим дозволением не освободил, а напротив — связал ему руки. Когда тебе уступают и в ответ хочется сотворить то же самое. Вот и…
И только теперь, слыша одобрительный шепоток, царевич понял, что государь и тут оказался прав.
Ну а теперь должен выйти и он сам, чтобы сказать о главном, о том, что не иуда его сын Святозар, но — истинный богатырь. Что пал он, положив несметное количество ворогов, смертию смерть поправ.
Не из-за кого-нибудь, а из-за Святозара молчали пушки, кои Бату для острастки позади своих туменов выставил. Благодаря ему не разметали они в клочья дружинников, шедших на решающий удар, отчего он и получился столь могучим. Так что Истислав может только гордиться таким отцом.
Но где же государь?!
Тут поднялся со своего места и Вячеслав Святославич. Хитер стрый. О том, что его брата — опору и подмогу посылают в Булгарию, не сказал ни слова. Об ином речь повел.
— Почто сын израдца за одним столом со мной сидит?! — грянул он. — Кто ты такой, царевич, чтоб собственной волей — ибо гласа государя я не слыхал — Истислава Иудовича вместях с самыми лучшими и именитыми мужами Руси равняти?! Кто как, а я того терпеть не желаю!
Взглядом же, горящим ненавистью к удачливому сопернику и устремленным прямо на своего братанича, он произнес: «А в первую очередь я тебя зрить не могу, да еще в этом кресле!»
Теперь получалось, что и откладывать нельзя, и дождаться государя не получится. Ах, дед, дед! Ну что ж ты занемог так некстати?!
Тут поднялся Осман Эрторгулович. Его рука явно искала саблю на боку, которой, слава богу, у него не было — не дозволено сюда с оружием заходить.
— Святозар Константинович — мой крестный отец, — негромко, чтобы не сорваться в крик, процедил Осман сквозь зубы. — Стало быть, его сын — мой брат от бога. У нас в роду не принято прощать оскорбления, наносимые братьям.
— Даже если у них такие отцы?! — насмешливо выкрикнул Вячеслав.
Трудно сказать, что, а главное,
Но Константин Николаич успел.
— Оба сядьте! Негоже за этим столом свары устраивать! — рявкнул он грозно.
В голосе металл прозвенел, да какой — куда там пушкам. Покрепче будет. Чистая сталь. Такой глас ослушаться — себе дороже. Но Вячеслав ослушался, оставаясь на ногах. Николаич же будто и не увидел, что его повеление не выполнено. Знал — начнет настаивать, так оно еще хуже выйдет. Лучше не обращать внимания.
— Что же до гостя, кой здесь сидит, то поведаю по твоей просьбе, Вячеслав Святославич, про отца его. Сразу скажу — горжусь тем, что у меня такой богатырь в родичах был!
Тут же косой взгляд в сторону бросил и заметил, как вздрогнул Истислав и вспыхнул румянец на его щеках.
«Вот и еще один союзник у меня появился, — подумал Константин и похвалил себя. — Вот мне и награда за то, что я за дедову спину хорониться не стал. Сам-то Истислав никто, но за его спиной Осман маячит, а это без малого четыре тысячи сабель, да каких звонких — заслушаешься».
Вслух же продолжил:
— Много сказывать не стану — о том более приличествует государю говорить — как да что было. Я лишь об одном упомяну — никто столь великое число ворогов Руси в геенну огненну не отправил, сколь Святозар Константинович.
— А Русь продал! — хлестнул, как булатным клинком, Вячеслав.
— За Русь он живота своего не пожалел, — отбил удар Константин. — И ты, братан мой, князь Истислав, можешь гордиться своим батюшкой.
В наступившей тишине неестественно громко прозвучал удар Вячеслава Николаевича кулаком по столу. Хорошо, что тот оказался крепок и выдержал. Из доброго дуба столяры мастерили столешницу, словно чуяли, что кое-кто, срывая злость, будет испытывать ее на прочность.
— Негоже тебе тут кулаками сучить. Не место, — с укоризной и явной иронией в голосе произнес Константин, вовремя вспомнив мудрые слова государя: «Кто первый из себя выйдет — тот и проиграл. А уколоть врага лучше всего насмешкой. От нее глупый человек обязательно взбесится».
И точно. Получилось. Да как славно-то. Не улыбки — смешок среди сидящих пронесся. Негромким он был, но Вячеславу и такого хватило.
— На все твоя воля, покамест государь болен, — процедил он, уже поворачиваясь к выходу.
«Остановить? — подумал Константин. — А вдруг не послушается? Тогда урон нешуточный. Нет уж, пусть идет. Но и совсем смолчать нельзя. Государев совет — не посиделки в селище. Тут спуску давать нельзя. Пусть идет, только… не по своему желанию, а по моему».
— Иди, иди! — подтолкнул он Вячеслава, который и без того был уже возле двери. — Я дозволяю. Остынь малость. Оно тебе на пользу, — и довольно улыбнулся.
Кажись, хоть тут управился. Пускай на время, ну да ладно. И Рязань не сразу строилась. Хотел было сесть, но подспудное чувство чего-то недоделанного мешало.
«Ах, да! — вспомнилось ему. — Я же еще не приговорил. Уж больно оно непривычно, вот и позабыл. Что ж…»
Он еще раз обвел внимательным взглядом всех присутствующих и произнес:
— На сем… приговариваю.
В гриднице и без того было тихо — пусть не государь, но его наследник слово держит, но тут и вовсе все замерли. Не было такого раньше. Никогда не было. Решение — да, царевич принимал, когда император отсутствовал, но оно никогда не являлось окончательным и вступало в силу только после одобрения государя.
Как правило, это было формальностью. Суть дела всегда оставалась без изменений, хотя случалось, что кое-какие детали это решение либо дополняли, либо наоборот — исчезали.
Но тут гораздо важнее иное. Какое бы мудрое решение наследник ни принял, все равно окончательный «приговор» всегда не за ним — за императором. Ныне же…
— А по какому праву он так вот?!
— Это что же он себе позволяет?!
— Как у него язык-то повернулся?!
— Да как он осмелился?!
— Это ему не в императорском креслице сиживать?!
Перешептывания становились все громче и громче. Услышит их царевич или нет, недовольным членам совета было все равно.
Константин растерялся. И что теперь ему делать? А дед, который твердо обещал сойти с постели и выйти к своему совету сразу после того, как правнук произнесет сакральное слово, все медлил и медлил с появлением.
Владыка Иоанн тоже забеспокоился. Напряглись руки, сжатые в кулаки, у главы тайной службы его императорского величества, хотя и он не торопился принимать радикальные меры. Да и против кого? В зале-то — тут ушедший Вячеслав правильно сказал — лучшие из лучших сидят, такие же верные соратники государя, как и он сам.
А гул все ширился, пока не прорвался вопросом, что называется, в лоб. Задал его один, но кому непонятно, что от лица всех присутствующих:
— Решил ты мудро, Константин Николаич. Тут из нас, пожалуй, мало кто до такого додумался бы. Мыслю я, что и сам государь император одобрил бы твои слова, если бы здесь сидел. Но сдается мне, что приговаривать покамест токмо в его воле, а не в твоей.
Царевич хорошо знал говорившего. Было их два брата Афониных, и оба они у прадеда в чести. Старшего, Вячеслава, крестил по просьбе их отца, знаменитого лучника, сам великий воевода, не долго думая назвав, как и себя, Вячеславом. К тому времени многие славянские имена уже присутствовали в святцах, так что с этим вопросов не возникло. Младшего же, того, который сейчас говорил, сам государь нарек Владимиром в честь своего отца.
В совет братья вошли не за отцовские заслуги. Таких в зале вообще не было. Ни одного. Просто так уж вышло, что оба оказались башковитыми, имели не только меткий глаз, твердую руку и верное сердце, но и кое-что в головах, а потому вылезли наверх честно, начав с самых низов.
И это еще очень хорошо, что слово взял именно один из них. Во-первых, оба не любили пустых речей, а если уж брались высказываться, то загодя обдумывали каждое словцо, дабы кого-то невзначай не обидеть. Оно и правильно. Императорский совет — не бранное поле, ворогов на нем нет. Все об общем благе радеют, разве что по-разному о нем мыслят. Так что тут рубить с плеча негоже. Тут каждое словцо-стрела должно точно в цель уходить, как на стрельбах из лука. Словом, своей взвешенностью и неторопливостью в чем-то они на наследника престола походили.
Вячеслава Константин знал хуже, а вот Владимира — куда как хорошо. Азы ратной науки — и это во-вторых — Константин Николаич проходил именно под началом младшего из сыновей — ныне изрядно поседевшего, да и вообще выглядевшего гораздо старше своих лет, Владимира, который как раз и держал сейчас речь.
— Ты — мой крестник. Тебе и доверие особое, — сказал тогда государь. — Верю, что в надежные руки своего правнука отдаю.
Тогда в первый раз на глазах Владимира выступили слезы — уж больно велико доверие, что оказал император. Клятвенно заверив, что не подведет, он и впрямь сделал из Константина воина с большой буквы. И если правнук мог кому-то уступить в поединке на мечах или саблях, хотя таких по пальцам перечесть, да еще незагнутые останутся, то во всем прочем, особенно стрельбе, равных юному Рюриковичу не находилось.