Валерий Елманов – Сокол против кречета (страница 63)
Тогда Гуюк, посчитав, что у него хватит войск для войны в двух направлениях, тем более что основная цель — взятие Багдада — была уже достигнута, принял решение отозвать часть своей могучей армии.
И теперь Бату, возвращаясь в Сыгнак, мог подводить радостные для многих, но только не для него самого, итоги очередной победоносной кампании. Во-первых, поход только укрепил положение Гуюка. Чего стоила одна лишь добыча, которую отвезли в Каракорум как священную долю великого каана. Да и отношение к нему простых кочевников тоже нельзя откидывать в сторону.
Во-вторых, этот поход ничего не дал самому Бату. Точнее, не просто не дал, но и забрал. Например, воинов. Сколько их было у хана? Три тумена. А сколько сейчас возвращалось в степь? Половина.
Около пяти тысяч полегло под стенами Багдада и Дамаска, а также в трех кровопролитных битвах с египтянами, а еще один тумен по повелению Гуюка был направлен против империи Сун, победа над которой самому Бату также не сулила никакой выгоды.
В-третьих, после того как сам Гуюк и повинующийся ему джихангир Менгу во время этого похода вступили в союз с христианскими правителями, не имело смысла надеяться на то, что Бату удастся каким-то образом все-таки столкнуть лбами интересы великого каана монголов и императора Руси.
Правда, князь Антиохии Боэмунд V скорее принадлежал к врагам православия, но его роль в монгольских завоеваниях была весьма невелика. Зато армянского царя Хетума I можно было смело зачислить если и не в друзья, то в очень хорошие приятели Руси. Точно такое же отношение к Константину было и среди грузинских правителей — дочери грузинской царицы Тамары Русудан, а также Давида Улу и Давида VI Нарина.
А ведь помимо всех этих «приятелей» Менгу — с ведома и по указке Гуюка — вступил в союз с настоящим другом императора урусов — византийским государем Иоанном III, которого и на престол-то в Константинополе подсадили русские дружины.
Получалась полная безысходность, которая еще больше усугубилась известием о смерти Субудая. Гуюк, ненавидевший его, и здесь поступил мудро, прислушавшись к советникам.
«Мертвый враг — бессильный враг. Он никогда не сможет навредить, а служил всегда верно, и потому было бы справедливо воздать ему почет, от которого у каана не убудет ни одного ляна серебра, но зато прибудет славы истинно справедливого владыки», — нашептывали они.
Слово «справедливо», которое звучало неоднократно, решило все. Втайне ревнуя к последнему отличию Бату, которого пока не имел сам Гуюк, получивший это прозвище лишь посмертно[160], каан дал согласие на то, чтобы старому полководцу воздали должное, исходя из его многочисленных заслуг.
Одноглазый барс был посмертно пожалован пышными званиями: «Сяо-чжун сюань-ли цзо-мин гун-чень»[161], назван «его превосходительство итун сань-сы»[162]. Кроме того, Субудая посмертно возвели в ранг Хэнаньского вана, присвоив ему почетное посмертное имя[163] «чисун-дин»[164].
Для Бату кончина Субудая стала последней соломинкой, ломающей хребет верблюда. Он не прожил и нескольких месяцев после смерти одноглазого барса, скончавшись в том же Сыгнаке, а не в городе, который он в своих радужных мечтах строил на Итиле, после того как захватил бы всю степь. Хан даже успел придумать для него название — Сарай-Бату. Но… не судьба.
А всего через год в Сыгнаке вновь сменился правитель. Яд — самое лучшее средство для тихого устранения конкурентов. Им и воспользовался Берке, убрав с молчаливого попустительства Гуюка всех сыновей Бату кроме Сартака, продолжавшего воевать с ханьцами на далеком юге.
Взор Берке был изначально устремлен не на северо-запад, а на своих родных братьев, да еще на богатые города улуса недружных сыновей Чагатая. Искусно стравливая их между собой, Берке ждал лишь подходящего момента, когда Кара-Хюгелю и Есю-Менке покрепче сцепятся в кровавой схватке.
Для Руси Берке не представлял ни малейшей опасности. Молодой хан умел мыслить трезво и прекрасно понимал, что держава Константина ему в одиночку все равно не по зубам. Вот если бы великий каан Гуюк изменил свое отношение или на его место пришел бы кто-либо другой, тогда стоило бы и попробовать.
Глава 21
Ты была права, княгиня!
Константину, в отличие от Бату, грустить не приходилось, но и весело бездельничать времени тоже не было. Задача номер один, которую он поставил перед собой, — это работа с Гуюком и прочими царевичами-чингизидами, попавшими в плен.
Первым он отпустил домой сына и внука Чагатая — Хайдара и Бури. Взойдет ли кто-то из них на престол своего отца и деда, предсказать было невозможно, но овчинка стоила выделки. Конечно, хотелось бы с ними поработать еще немного, но Чагатай к лету умер, и следовало спешить, чтобы дать им шанс на успех.
С Гуюком пришлось попыхтеть. В ход шли посулы, лесть, обещание всевозможных выгод и даже угрозы. Константин не просто так упомянул о том, что Кулькан, последний из оставшихся в живых сыновей Чингисхана, уже почти выздоровел и просится домой.
— Наверное, он тоже хочет принять участие в великом курултае, — невинно предположил царь и удовлетворенно заметил, как испуганно сузились глаза собеседника.
— Кулькан даже не получил улус от своего отца, — мрачно заметил Гуюк.
— Зато у вас в степи есть хороший обычай, о котором мне недавно напомнил хан Бату. Согласно ему, младшему сыну всегда достается отцовская юрта, чтобы он мог позаботиться о стариках-родителях, дабы они провели остаток своих дней в сытости и покое.
— Его отец давно умер, так что Кулькану не о ком заботиться, — возразил царевич, кипевший от возмущения.
— Отец — да, — не спорил Константин. — А мать? Насколько я знаю, Хулан-хатун еще жива. Кстати, его и твоя мать, кажется, из одного рода?[165] Но его здоровье вызывает у меня опасения, — быстро добавил он, чтобы Гуюк не успел окончательно выйти из себя. — Мои лекари говорят, что царевич еще слаб для долгого и опасного путешествия, поэтому я пока не решил, отпустить его или оставить у себя для полного выздоровления, — и мысленно воскликнул: «Да догадайся же ты, в конце концов, дубина стоеросовая!»
«Дубина» не сразу, но догадалась, после чего пошла в лобовую атаку. Намеки Гуюка на то, что неплохо бы Кулькану взять и помереть, были по-дикарски примитивны, ну да ладно. Пришлось говорить прямолинейно, называя вещи своими именами:
— Я — не кат[166], — заявил Константин. — Убить человека по нашей вере — тяжкий грех. Да ты ведь тоже христианин, так что должен понимать.
— Но ты не сам его убьешь. Какой же это грех? — не согласился Гуюк.
— Приказать убить — двойной грех, — категорично заявил Константин. — Повеление все равно будет исходить от меня, к тому же, заставив сделать это другого человека, я сделаю великим грешником и его. Боюсь, господь не простит мне такого. Ты лучше подумай о себе.
— А что я? — удивился Гуюк.
— Все скажут, что я убил Кулькана, потому что меня об этом попросил ты, — пояснил Константин. — Пойдут разговоры. Люди скажут: «Если этот человек так ведет себя еще до избрания его великим кааном и не боится умертвить родного дядю, так как же он станет поступать с нами, после того как мы его поднимем на белой кошме? Надо ли выбирать этого жестокого?»
— Тогда как? — тупо уставился на своего собеседника Гуюк.
— Мы оставим его лечиться, и он пробудет на Руси столько, сколько нужно, — пояснил Константин. — Он будет иметь хорошую одежду и еду, хороших лекарей, хороший дом. Если Кулькан не захочет в нем жить, то я повелю разбить юрту. У него не будет недостатка в собеседниках. И тогда никто не посмеет упрекнуть тебя в его смерти. Напротив, ты всегда сможешь сказать, что подписал договор с Русью не только потому, что он выгоден самим монголам, но и желая сохранить жизнь чингизида, которого хитрый царь урусов решил оставить у себя в аманатах[167]. Ты справедлив и не хочешь, чтобы царевич погиб из-за нарушения договора.
Гуюк улыбнулся, но затем неожиданная мысль пришла ему в голову.
— А скажи мне, — неуверенно начал он, тщательно подбирая слова. — Если я нарушу договор, то ты и вправду его умертвишь? — и пытливо уставился на собеседника.
«Ах ты сволочь такая, — весело подумал Константин. — Вот уж не дождешься ты этой радости».
— Ну что ты! — возразил он вслух. — Как можно?! Я ведь говорил, что это грех. Да и за что его убивать? Получается, договор нарушишь ты, а страдать должен невинный. Это несправедливо.
— Несправедливо, — эхом откликнулся Гуюк, явно разочарованный в своих ожиданиях.
Судя по вытянувшемуся лицу последнего сына Чингисхана, можно было сделать вывод, что у него несколько иные понятия об этике вообще и о справедливости в частности.
— Правда, я горяч во гневе, — добавил Константин, чтобы добить его окончательно. — Могу и не сдержаться, а потом буду жалеть. — И, заметив, как радостно вспыхнули глаза у царевича, безжалостно подытожил: — Но я, скорее всего, сразу отпущу его в родные степи и даже дам провожатых, чтобы они довезли Кулькана домой в целости и сохранности.
— Зачем?!
— Чтобы удержаться от соблазна греха, — простодушно пояснил Константин.
Скорее всего, Гуюку хотелось сказать в ответ очень многое, но он вновь промолчал. Больше на эту тему они не разговаривали, зато о многом другом беседовали целыми вечерами. То Константин заводил разговор о той непредусмотрительности, с которой чингизиды направились в поход туда, где даже в случае победы ожидать богатой добычи не приходилось, то о других богатых странах, то о выгоде договора.