Валерий Елманов – Сокол против кречета (страница 11)

— Хочешь, я заплачу тебе за все твое добро три золотых динара? Нет, даже десять, — поправил себя хан. — Не думаю, что кто-то даст тебе больше двух.

— За некоторые из этих свитков знающий человек с радостью дал бы десять тысяч золотых динаров, — поправил его Горесев. — А потом прыгал бы от счастья, считая, что бессовестно надул меня. И это было бы правдой, ибо лишь редкие из них я оценил бы дешевле ста тысяч.

— И что же там написано? — поразился Бату.

Он ткнул пальцем в свиток, лежащий с краю, и потребовал:

— Прочти мне что-нибудь из него, чтобы я тоже мог насладиться древней мудростью и проникнуться ее величием.

Горесев криво усмехнулся, взял указанный свиток, развернул его и стал медленно читать вслух:

— «Древние[26] были, есть и будут. До рождения человека пришли они с темных звезд, незримые и внушающие отвращение, спустились они на первозданную землю. Много столетий плодились они на дне океанов, но затем моря отступили перед сушей, и полчища их выползли на берег, и тьма воцарилась над Землей».

Бату невольно передернулся. Леденящим холодом повеяло от глухого голоса Горесева, и сами слова были тягучи и неприятны, как… Он попытался найти сравнение, но не смог, потому что они были хуже всего, что знал хан.

А шаман продолжал читать:

— «У ледяных полюсов воздвигли они города и крепости, и на высотах возвели они храмы тем, над которыми тяготеет проклятие богов. И порождения древних наводнили землю, и дети их жили долгие века. Чудовищные птицы Лэнга — творения рук их, и бледные призраки, обитавшие в первозданных склепах Зин, почитали их своими Владыками. Они породили На-Хага и тощих Всадников Ночи; Великий Ктулху — брат их и погонщик их рабов. Дикие псы приносят им клятву верности в сумрачной долине Пнот, и волки поют им хвалу в предгорьях древнего Трока».

— Я не знаю, где находится Трок, но волки не могли петь им хвалу, ибо это наши первые предки[27], и ты, старик, не унижай их тем, будто они смирились перед чужими богами, — произнес встрепенувшийся Бату. — Я тоже люблю сказки, особенно когда они такие страшные. — Хан еще раз передернулся. — Но разве это стоит ста тысяч?

— Стоит, — не согласился с ним Горесев. — Только не сто, а больше, потому что это подлинный «Некрономикон», с помощью которого я могу, например, поднять из могилы твоего великого деда и заставить его делать то, что я хочу. Я могу… Словом, много чего могу.

— Не надо трогать моего деда и вообще касаться мертвецов, — спокойно произнес Бату. — Пусть они покоятся там, где их положили. Но, в конце концов, ты в состоянии наложить на свои драгоценные свитки какие-нибудь чары невидимости, чтобы они преспокойно лежали здесь и дожидались тебя?

— Могу и так, — согласился Горесев. — Дело не в них, а во мне. Я ведь уже сказал, что мое присутствие будет сразу обнаружено. Нас встретят через несколько дней после того, как мы пересечем горы. Поверь, я подвергаю себя очень большой опасности, отправляя твоих лучших воинов тем путем, по которому они выйдут напрямую к оберегу. Их дорога будет лежать совсем рядом с землями Мертвых волхвов. Если они учуют амулеты, которые наденут твои тысячники и сотники, то найти меня по ним не составит труда, и тогда я уже ничего не смогу поделать. Мне остается только надеяться, что на этот раз ты пошлешь действительно надежных воинов, и они справятся с порученным делом раньше, чем волхвы доберутся до моей пещеры. Тогда и только тогда не они, а я буду сильнее их всех, вместе взятых, — мрачно произнес он. — Если же они не успеют…

— Но мои нукеры, мои кешиктены![28] — взвился было на дыбы Бату.

— С Мертвыми волхвами не справиться даже мне, не говоря уж о твоих нукерах, — отмахнулся его собеседник. — И твое счастье, что, как бы тяжко ни складывались дела на Руси, волхвы все равно не будут в них вмешиваться и помогать своим соплеменникам, от которых они ушли давным-давно.

— Почему? — вновь не понял Бату.

— Да потому, что одно дело, если твоя сила сломит силу русичей, и совсем другое — если они почувствуют меня.

— Значит, все прахом! — горестно взвыл хан.

— Почему же прахом, — удивился Горесев. — Ты зародил в душе молодого князя горькие ростки сомнений, на которых должны вырасти ядовитые плоды братоубийственной войны.

— Это очень долго, — проворчал Бату.

— Что ж, тогда поступай так, как я тебе предлагал в самом начале. Только, учитывая то, что ты согласился подписать с русичами мирный договор, мы с тобой все немного переиначим.

— Мы подсыплем старому волку отраву, — догадался хан, и лицо его осветила плотоядная улыбка. — Только ты дашь мне медленно действующее снадобье, чтобы я успел унести ноги. Скажем, чтобы он умер на третий или четвертый день. И тогда…

— Я тебе ничего не дам, — прервал его мечтания Горесев. — Ты поступишь честно, как и подобает храброму воину. Ты приедешь к нему в крепость без оружия и подпишешь этот мирный договор. Ты повелишь всем своим воинам под страхом смертной казни не нарушать его.

— А как же мой дядя Угедей? — озадаченно спросил хан. — Я ведь уговорил его. Еще в прошлом году на великом курултае он объявил, что воинам пора повернуть своих коней на закат солнца. Он даже согласился с тем, что все они пойдут под моим началом.

Бату обиженно выпятил губы вперед и в этот момент стал удивительно похож на маленького ребенка, которому подарили новую игрушку. Мальчик только начал с ней забавляться, как вдруг ее забрали, внезапно выхватив из его рук. И вот теперь он стоит и не знает, то ли ему заплакать от незаслуженной обиды, то ли попытаться вырвать ее обратно из рук злого дядьки.

— Поход отменять не надо, — сжалился над ребенком «злой дядька». — Все останется неизменным, но сам ты поступишь иначе. Эх, жаль, что ты не умеешь играть в шахматы, — вздохнул Горесев. — Тогда бы ты гораздо лучше и быстрее понял меня. — И он приступил к изложению своего плана.

Когда он закончил говорить, воцарилось долгое тяжелое молчание. Хозяин пещеры терпеливо ждал, что скажет гость, а Бату напряженно размышлял, насколько реально осуществить все это на деле. Кроме того, ему мучительно хотелось отыскать в этом плане хоть какие-то недостатки, пусть маленькие, совсем крохотные, чтобы торжествующе указать на них Горесеву. Однако, как он ни крутил его со всех сторон, изъянов так и не нашел, в чем с сожалением и признался самому себе.

— Ты воистину мудр, — заявил он. — Даже мой хитроумный одноглазый барс с отгрызенной лапой навряд ли додумался бы до такого. Если бы я имел тебя в числе врагов, то я пообещал бы в награду тому, кто принесет твою отрубленную голову, тысячу слитков серебра[29].

— Я стою гораздо больше, — мрачно заметил Горесев.

— Возможно, — согласился Бату. — Только у меня больше нет. Короче, я бы отдал все, что имею, лишь бы ты не стоял у меня на пути.

— Но тебе нечего меня опасаться, — усмехнулся Горесев. — Ведь мы вместе идем по этому пути.

— Верно, — согласился хан, слегка покривив душой, потому что он опасался Черного человека даже сейчас.

При этом он подумал, что судьбу этого старика можно будет решить и потом, когда он сделает все так, как задумал этот страшный человек. Таких людей смертельно опасно иметь даже в союзниках, ибо сегодня он идет с тобой, а завтра может заступить твою дорогу. Гораздо проще избавиться от него заранее, пока он сам так не поступил.

— И не вздумай что-либо умышлять против меня, — словно прочитав его мысли, сурово громыхнул над самым ханским ухом голос Горесева. — Запомни, войдя в мою пещеру, ты перешагнул невидимый магический круг, соединяющий наши жизни невидимой нитью. Что бы со мной ни случилось, даже если твоей вины в этом не будет, ты не доживешь до следующего восхода солнца. Теперь ты должен беречь меня как зеницу ока.

Бату недоверчиво посмотрел на него.

— Я вижу, ты не веришь мне, — пожал плечами Горесев. — Тогда возьми саблю и убей меня прямо сейчас.

Хан нерешительно взялся за рукоять сабли, но вытаскивать ее из ножен не стал.

— Я и так верю, — глухо произнес он, убирая руку.

— И правильно, — заметил хозяин пещеры. — Здесь, в этом месте ты бы умер даже раньше меня, еще во время замаха.

— А если я умру раньше, то ты тоже не доживешь до следующего восхода солнца? — поинтересовался Бату, чувствуя, как все его тело покрылось тяжелым липким потом.

— Для этого надо было прочесть заклятие слияния, — пожал плечами Горесев. — Оно длинное, да и ни к чему. Зачем мне зависеть от твоей глупой удачи на войне? А если кто-нибудь сумеет угостить тебя ядом? Неужели и мне умирать вслед за тобой? Заклятие присоединения и короче, и лучше. Гораздо приятнее быть уверенным в том, что даже если с тобой что-то приключится, то я от этого не пострадаю.

— Да, это гораздо приятнее, — подтвердил Бату.

«И так случилось, что зимой года цзи-хай, в одиннадцатой луне[30], в русской крепости, называемой Орен-бург, старший хан Джучиева улуса Бату подписал с уруситами мирный договор и очертил царственным пальцем рубеж своей державы по реке Жани, именуемой уруситами Яик», — красивыми витиеватыми иероглифами записал на синеватом листе бумаги старый хромоногий уйгур и заботливо положил тоненькую кисточку в специальный пузырек с водой.

Тушь, которой он писал, сохла слишком быстро, и это создавало некоторые неудобства для письма — забыл помыть кисточку сразу после работы, и все, считай, надо ее выбрасывать. Запасные же кисти знакомый купец должен был привезти не раньше следующего лета, когда в горах откроются перевалы.