Валерий Елманов – Не хочу быть полководцем (страница 73)
Дальнейшее помнится смутно, как в тумане. Не потому что стыдно — и впрямь все плыло. Что в голове, что перед глазами — сплошной хоровод. Я и саму княжну толком не мог разглядеть. Таращусь, а она как стояла в дымке радужной, так и стоит. Одни только серьги отчетливо видны — синие, под цвет ненаглядных очей.
— А знаешь, — спрашиваю, — ведь это не князь Воротынский тебе их прислал. От его имени — да, но выбирал и покупал я сам.
— Знаю, — щебечет она в ответ.
— Откуда?
— А я сразу, как только их увидала, сердцем почуяла. С любовью они дарены, да не с родственной — с иной.
Словом, все как надо говорит. И от этих ее слов я все больше и больше расползался, пока не поплыл совсем. Как тесто по сковородке. В душе птицы поют, на сердце цветы расцветают, в ушах кто-то свадебный марш Мендельсона наяривает.
— А знаешь?..
— Знаю…
— Откуда?..
— Сердцем чую…
— Люблю тебя…
— И я тебя…
— Истосковался…
— И это почуяла. У самой мочи нет ждать. Ныне я на все согласная.
— И батюшки не боишься?
— Ты — мой батюшка, ты — моя матушка, ты свет очей моих. Без тебя и жить ни к чему.
Я с поцелуями — она не отворачивается, отвечает, да еще лепечет смущенно:
— Свечу погаси. Впервой ведь мне.
Мне и невдомек, отчего это она так старательно лицо от меня отворачивает да свечу погасить просит. К тому же желание вполне естественное для стыдливой девственницы — и тут подозрений не возникло.
Дунул я на подсвечник и снова к ней. Опять нежности лепечу, руки ее глажу, а дальше боюсь. Если бы псевдокняжна не ободрила, так, наверное, и не решился бы, но уж коль она сама недвусмысленно заявляет, что эта ночь — наша…
И то спросил я ее все-таки, уточнил:
— Не пожалеешь?
— Жалею об ином — что ранее на такое не решилась.
Что-то мелькнуло у меня в сознании, совсем ненадолго, буквально на секунду:
— А как ты… здесь?
Но она и тут не растерялась, сплела историю, что отец сызнова сватать ее привез за овдовевшего царя, вот она, улучив момент, и сбежала.
Я, как дурак, рад стараться. Все на веру принимаю, да еще и сам ей подсказываю:
— Даша помогла?
— Она, лапушка, — следует ответ, и тут же: — Я бы и поране к тебе явилась, да гляжу — не один ты. Что за разлучница?
— Что ты, что ты?! — испугался я. — Никакая это не разлучница. Она тоже хорошая, только несчастная.
Интересно, если бы я стал поливать якобы отсутствующую Светозару грязью — выдержала бы она свою роль до конца? Трудно сказать. Но я рассказал без утайки все как есть. Почти без утайки. Получилось, что она и впрямь хорошая, и впрямь несчастная, да еще и невезучая — угораздило девушку влюбиться в того, кто ее не любит, потому что сердце другой отдал. И вновь с поцелуями лезу. На сей раз еще и с умыслом. С их помощью уходить от опасной темы лучше всего.
Ну а где поцелуи, там и все остальное. Помнится, мне, дураку, еще понравилось, что хоть моя княжна и неопытная совсем, но и не лежала безучастно — сама помогала. Слегка. И вначале, когда я ее раздевал, ну и потом тоже.
Последнее, что было до того, как мое сознание все-таки пробудилось, это стихи. Кажется, Заболоцкого я ей читал: «Очарована, околдована…» А может, Федорова: «Милая моя, милая. Милому вымолить мало…» Но это тоже помню очень смутно.
А потом к нам в окошко заглянула луна. На дворе как раз была оттепель, так что слюда от морозных узоров очистилась, вот лунный свет на те серьги и упал. Заиграли синие камушки, зарезвились. А потом он сместился к ее лицу, и я увидел зеленые, как у кошки, глаза.
Я не кричал. Да и креститься тоже не начал. Правда, отпрянул от нее сразу — что было, то было, но страха почему-то не испытывал. Скорее уж иное — боль, опустошенность и глухую тоску. Но это поначалу, еще до того, как я велел ей уходить, заметив, что шутка у мадам ведьмы не получилась и вообще есть вещи, которые трогать не следует, иначе могу осерчать, причем не на шутку. Такой вот получился каламбур.
— А я и не шутила, — ответила Светозара. — Сокол мой ясный, я ж не ослепла — зрю, яко ты мечешься меж мной и ею, вот и решила подсобить. Думаешь, где я была?
— Где? — спросил я, уже чувствуя недоброе.
— Во Псков ездила, — простодушно пожала плечами ведьма. — Добралась до Бирючей, зашла в терем к князю…
— Прямо так и зашла, — недоверчиво хмыкнул я.
— А мне мой хозяин подсобил — у Андрея Тимофеевича о ту пору зубы разболелись, да с такой силой, что он чуть ли не на стену лез. Да и у боярыни спину заломило — разогнуться невмочь, так что сумела я им пригодиться, — усмехнулась Светозара. — А опосля уж, улучив час, рухнула в ноги княжне твоей да во всем и призналась.
Предчувствий уже не было, но осознание того, что произошла катастрофа, что все мои планы летят кувырком, причем далеко-далеко вниз, прямиком на острые камни, тоже не пришло, и я тупо спросил:
— И в чем же ты призналась?
— Дак во всем, — простодушно всплеснула руками ведьма. — И о том, что люб ты мне, и о том, что и ты меня любишь, и о ноченьке сладкой, и об объятиях жарких, и о поцелуях нежных…
— Что?! — вытаращил я глаза, задохнувшись от негодования. — Ты чего мелешь?! Подумаешь, разок переспали! Какие…
— Ну приврала малость, не без того, — хладнокровно перебила меня Светозара, невозмутимо передернув плечами. — Да оно и неважно. Ты лучше послухай, что она мне в ответ поведала. Мол, обиды на тебя не таит, отпускает с миром и счастьица нам желает, чтобы нам его всю жизнь черпать, да не вычерпать.
Я продолжал остолбенело сидеть, глядя на нее, а она как ни в чем не бывало продолжала:
— Помнишь то утречко наше? Я тогда сразу сказала, будто мы с ней схожи — что статью, что ликом, а уж про имечко и вовсе молчу. Потому и проведать тебя решилась, серьги ее надев, — ведаю, чьи они. Это батюшка княжны бабку Лушку ими одарил, а я перед уходом их и прихватила, яко плату.
Она все сильнее торопилась высказать то, что хотела, ошибочно полагая, будто я сижу как пришибленный, потому что продолжаю колебаться с выбором. На самом же деле я все больше и больше накалялся от накатывающей злости. Лютой. Нельзя так поступать с человеком. Доведись оказаться в моей шкуре самому добродушному и незлобивому — и то бы он не простил. Я же себя добродушным никогда не считал.
Когда я занес кулак, она даже не шелохнулась. Я шарахнул со всей мочи. А потом еще раз. И еще. У нее уже все лицо в крови, а я все молотил как проклятый и даже не чувствовал боли, хотя костяшки разбил с первого же удара. Бревна в стене — не бетон, но тоже, знаете ли…
А вы что подумали — ее я эдак? Плохо же вы меня знаете. Бить женщину у мужчины права нет. Какая бы она ни была, пусть даже ведьма. И гоголевский Хома был глубоко не прав, так что я его особо никогда и не жалел. Ну покатались на тебе, так что с того? Убыло? Тут вон куда как веселее.
А больнее всего оттого, что рассказанное княжне частично правда. То есть и обвинить мне особо некого. Светозару? А за что? Каждый борется за свое счастье как может. Вот и получается, что сам я вляпался, да еще с разбегу. Так что кровь на лице ведьмы была моя. С костяшек пальцев накапало, пока я по стене лупил. А ей я велел уходить и отвернулся в сторону. Боялся, что увижу и опять не сдержусь — стану молотить по бревнам второй рукой.
Светозара поняла все правильно. Она так и сказала, уходя:
— Лучше бы ты меня так-то. Хоть померла бы счастливой.
Ну и кого тут лупить?! Дура девка, как есть дура! А серьги я у нее отобрал. Тут уж не стеснялся. Снимал грубо, не церемонясь — чуть ли не вырвал из мочки уха. Но она даже не поморщилась, лишь глядела неотрывно. А потом, стоя у самой двери, точку поставила:
— Все равно моим будешь. Серьги украла и любовь украду.
Понятно, что Воротынскому я ничего этого не рассказывал, отделавшись кратким информационным сообщением.
— Крымчаков отобьем — сызнова к нему поеду, — твердо сказал князь. — На сей раз не увильнет.
— Может, мне к бабке Лушке съездить? — предложил я. — Так-то оно надежнее будет. Она серьги вмиг опознает.
— И я не слепой, — отозвался князь. — Чай, помню, что ты покупал. А к этой ведьме, конечно, надо бы прокатиться, да недосуг мне ныне. Пока дороги не развезло, надобно в вотчины свои съездить.
И был таков.
Это я уже потом догадался — с деньгами у него проблемы, а поначалу посчитал — что-то важное, потому и не настоял на своем. Вот же гордыня у человека — гол как сокол, но взаймы нипочем не попросит. Предлагать станешь, навязывать — и то семь потов прольешь, пока всучишь.
Ну а потом он прикатил как раз к половодью, к тому же опять мрачный и неразговорчивый. Тут и впрямь не до поездок. Тем более по ведьмам. Вначале, первые три дня, он вообще не произнес ни слова. Во всяком случае, при мне. Потом прорвало. Напомнил наш разговор, состоявшийся до его отъезда в Белоозеро, и говорит:
— Хитер ты, фрязин, но не мудёр. Про Иоанна Васильевича надумал, а Ивана Федоровича позабыл. А теперь еще хуже будет, ты уж мне поверь.
Я вначале даже и не понял. Нет, что до Иоанна Васильевича — тут все ясно. Царь это. Он же батюшка, он же государь, он же помазанник. Чей, правда, не ясно, хотя, судя по поведению, ответ может быть только один и к богу касательства не имеет. Нуда ладно. Черт с ним, с царем. А вот что там за царский тезка образовался и каким боком от него станет хуже — не пойму. Сижу, кубок с медом в руках верчу, на князя гляжу, гадаю.