Валерий Елманов – Красные курганы (страница 67)

В ушах у Константина звенело, будто где-то рядом кружились комары. Тоненький такой звон, назойливый. Перед глазами все плыло, лики князей кружились в нескончаемом хороводе все быстрее и быстрее, пока не слились в одно разноцветное пятно, сменившееся багровой пеленой.

Очнулся он уже в соседней светлице, на лавке, покрытой мягкими шкурами. Рядом у стола возился какой-то крючконосый мужичок с ярко выраженными семитскими чертами лица — даже не еврей, а карикатура на него.

— Ничего-ничего, княже. Если Мойша сказал, что все будет хорошо, таки оно и будет хорошо, — пообещал он, увидев, что Константин очнулся. — Сейчас я настой изготовлю. Ты его выпьешь, и тогда тебе не надо будет падать без чувств. Правда, он горький, но тут уж ничего не поделаешь. Полезное почему-то всегда невкусно, — бормотал он, продолжая возиться со своими склянками и горшками.

А в гриднице тем временем решали дальнейшую судьбу рязанского князя. Окончательное постановление приняли после того, как князь Ярослав в своем слове полностью разбил в пух и прах все доводы Ингваря Ингваревича. Брату его Давыду и вовсе слова не дали — молод еще.

Ярослав говорил горячо и уверенно, но словами не частил, не торопился, растягивая миг своего торжества.

— Зрите сами и ведите подсчет, — предупредил он. — Перво-наперво срок возьмите, в кой он всех немцев разбил. Успел бы он так быстро их одолеть, ежели бы епископ с ним по-честному воевал? Да ни за что. Это раз. За короля венгерского сам скажу, а мой тесть Мстислав Мстиславич подтвердит, не дав соврать, — и впрямь он, не иначе как по подсказке легата, привез с собой из святых земель воев немецких и разместил их недалеко от Галицкого княжества![146] Это два. Теперь о монголах. Всем известно, что он своего Стояна с полком вниз по Дону отправил. А для чего? Да на подмогу им. Если те с ясами сами не управились бы, то рязанцы им в спину ударили бы.

— Да неужто по его просьбе монголы на Русь пришли? — подивился Мстислав Романович.

— И я что-то в том сомневаюсь, — вставил словцо галицкий князь.

— А я нет. Мы все слыхали, как он за послов их в заступу шел. Мол, негоже их забижать и прочее. Почему? Ну а теперь причина-то понятна. Словом, как ни верти, все сходится.

— Все равно что-то не верится мне, — упрямо произнес Мстислав Удатный. — Не похож рязанец на Иуду, верой торгующего.

— Не похож, говоришь? — поднялся со своего места Владимир Рюрикович.

Он размашисто осенил себя двоеперстием, низко поклонился в красный угол, где теплилась лампадка перед пятью иконами, и заявил во всеуслышание:

— Иные из вас могут помыслить, что у Ярослава Всеволодовича злобой на рязанца душа наполнена и потому он так рьяно тщится уличить его. Оттого вы и верите ему не до конца. Мне с Константином Володимировичем делить нечего, однако я вот что скажу. Те людишки торговые, о которых в грамотке говорилось, и впрямь у меня были. Две седмицы назад заглядывал ко мне торговый гость по имени Иоганн. Сам он из рижских купцов. Принес мне подарок малый да все пытался выведать, думаю ли я роту сдержать, что дадена была мною, или как? Долго он возле меня вертелся, а потом, так и не узнав ничего, впрямую сказал, что надо бы, мол, рязанскому князю покориться, потому как рука у него сильная и он всюду порядок наведет, а папа римский за благодарностью не постоит.

— И у меня такой гость был. Даже чуть ранее твоего, — добавил Мстислав Романович. — Стало быть, не врет грамотка, — подытожил он и обвел всех присутствующих строгим взглядом.

Возражений не последовало. Все молчали, но думали по-разному. Братья Ингваревичи, сторонники Константина, сидели приунывшие и растерянные. Они не знали, что сказать, к тому же определенную роль сыграло и само поведение рязанского князя, который и говорил не как обычно, и оправдывался так нерешительно, словно и впрямь был виновен.

Мстислав Удатный вроде бы тоже уверовал в подлые сношения изменника с папой римским. Во всяком случае, такой вывод можно было сделать из его сокрушенных вздохов и приглушенного бормотания:

— На кой ляд он это затеял? И почто он так? Нешто иначе нельзя было?..

Ярослав же сидел сияющий, как начищенная бронь. Сбылось все-таки, добил он рязанца.

Киевский князь, которому стало не по себе от такого неприкрытого злорадства, нахмурился и продолжил:

— Посему я так мыслю. Коли вина не доказана до конца…

— То есть как не доказана?! — взвился на дыбки Ярослав.

— Охолонь, княже, — сурово произнес киевский князь. — Где его рука на письменах?

— Людишек его допросить, — предложил Ярослав. — Небось все скажут.

— Его людишки за своим князем в огонь и воду пойдут и живота свово не пожалеют. Ежели мы ему ныне приговор вынесем, завтра рязанские рати под Киевом встанут, а вои у него добрые и начальные люди,[147] даром что юнцы сопливые, а тож не лаптем щи хлебают. А нам токмо смуты на Руси ныне не хватает. Потому и предлагаю я с судом над рязанцем малость погодить. Одначе и выпускать его просто так негоже. Мало ли что он удумает. Ежели и впрямь истина в грамотке говорилась, то Константин Володимерович на воле много бед сотворить может. Стало быть, монаха — в пыточную, а князя — в поруб. В мой поруб, — уточнил он сразу же. — Послов же этих монгольских…

— Дозволь, Мстислав Романович, я слово молвлю, — легко поднялся с места неугомонный Ярослав. — Ежели князь Константин так ратовал за то, чтобы жизнь им оставить, то я мыслю, что их умертвить надобно. Заодно и прочим нехристям урок будет. Глядишь, убоятся и уйдут. А нет, так побить мы их все едино побьем. И время подходящее. Трава в степи уже вовсю зазеленела, так что корм коням имеется. Воевать у нас и без рязанца есть кому. Коли забыли, так я напомню. Вот он, близ меня сидит, удача наша живая, Мстислав свет Мстиславич. И говорю я так не потому, что в родстве мы с ним, — повысил он голос, — а потому, что… — Ярослав запнулся, но затем махнул рукой и сказал по-простому, с веселой улыбкой, не совсем гармонировавшей с его изуродованным лицом: — Да вы и сами все знаете, как он да что. Опять же киевские вои в бою завсегда крепки были, а про смолян и говорить нечего, они давно всем себя показали. Так что будет и нам добыча, и нехристям побоище. Чтоб зареклись они раз и навсегда к нам ходить. Про Константина же я так скажу. — Мстислав Романович насторожился, но оказалось, что зря. — Великий князь киевский все славно решил. Негоже Рюриковича карать, не разобравшись. А побьем монголов этих, тогда уж и с ним разберемся. Может, даже и… — Он замялся на секунду, но все-таки вымолвил с некоторой неохотой: — Может, и отпустим, изгнав с Руси. Пусть идет куда пожелает, хоть на Угорщину, хоть к папе своему разлюбезному. Тогда сам, на своей шкуре почует, каково оно — объедки с чужого стола подбирать.

— Еще кто слово взять желает? — медленно спросил киевский князь и покосился в сторону Мстислава Удалого.

Тот поморщился, затем с тяжелым вздохом произнес:

— Чего уж тут. Верно сказываешь, брате, — недосуг ныне. Опосля решим.

— Ну, так и быть по сему, — приговорил Мстислав Романович.

Далее же все пошло как обычно. Князья обговаривали, кто и сколько воев приведет, где лучше встретиться, куда дальше пойти. Разговор шел бодро и делово. К вечерне еще не звонили, как обсуждение было закончено.

«Вот что значит — рязанца нет, — умиротворенно вздохнул киевский князь. — Всегда бы так».

Подозвав к себе уже после трапезы дворского, сухого и мрачного половчанина Бурунчу, он распорядился:

— Рязанского князя — в мой поруб. Держать в чести, но, окромя лекаря, ни единой души к нему не пускать. И гляди мне, головой за него ответишь! Чтоб когда вернемся, он живой и здоровый был.

Константин же так и не вышел из состояния тупого оцепенения. Кое-как, опираясь на двух дюжих дружинников, добрел он до места своего заточения, под которое спешно переоборудовали одну из опустевших подклетей с двумя узенькими — только комару пролететь — окошечками, затянутыми мутной пленкой из бычьего пузыря. Туда уже успели занести стол, лавку и еще одну, пошире, на которую спешно накидали звериных шкур, а чуть позднее принесли подушку, стеганое атласное одеяло и соломенный тюфяк вместо матраса.

— Не пять звездочек в Лас-Вегасе, — осмотревшись, заметил он мрачным дружинникам и Бурунче, которые его сопровождали. — Но очень даже ничего. Жаль, что без лоджии и этаж цокольный, а так вполне.

— Колдует, — опасливо шепнул один из дружинников Бурунче, комментируя последние слова князя, и они быстро удалились.

Оставшись один, Константин тяжело брякнулся на широкую лавку и горько усмехнулся.

— Ну, ты прямо как Ленин, — сказал он сам себе. — Все по тюрьмам да по тюрьмам. К тому же впереди тоже явное повторение ленинского пути светит. И поеду я в Швейцарию, — протянул он и закрыл глаза.

Подумать было о чем. Хотя Швейцарии в этих думах не было. Даже на самом последнем плане.

И возжелаша князь оный, диаволом томимый, отдати всю Русь пресветлую под гнет тяжкий латинян еретических, но изобличиша онаго в черных ево помыслах князья светлые и упредиша оные. Грамотку же тайную от папы Римского огласиша и вопросиша Константина и не бысть у него ответа, стояша он нем, яко дуб. Князья же, спеша на рать, затвориша онаго в поруб, порешив долю резанца решити опосля.