Валерий Елманов – Красные курганы (страница 6)

Князя Константина кукейносские дружинники впервые увидели лишь через пару-тройку недель, да и то мельком. Рязанец был вежлив. Зайдя к Вячко, который как раз спал, будить его не стал, с минуту постоял возле изголовья и вышел, а в небольшом коридорчике напоролся взглядом на рыжебородого дружинника. Таких пышных окладистых бород в рязанском войске никто не нашивал, потому и понял, что чужой.

— Твой князь-то? — спросил рассеянно.

— А то, — осклабился рыжебородый в довольной улыбке, щеря неровные крепкие зубы.

— С Кукейноса? — продолжал спрашивать Константин.

— С него, — сразу помрачнел лицом дружинник.

Рязанский князь и это приметил, отложив на всякий случай в памяти — вдруг сгодится.

— Ладно. Пусть выздоравливает. Успеем переговорить, — кивнул он и не преминул отметить: — Слыхал я о вас. Уж больно вы своему князю верны. Мои воеводы сказывали, что много чего вам сулили, дабы вы ко мне перешли, да все бесполезно.

Дружинник почесал в затылке, собираясь с мыслями, чтобы пояснить причину, ан глядь — нет уже князя. Пролетел вихрем. Так и не понял воин, то ли в упрек им это было сказано, то ли в похвалу.

Князь же, как оказалось, исчез надолго. В другой раз он появился уже под осень. За это время выздоравливающий Вячко успел о многом подумать и еще больше наново переосмыслить. Можно было бы и бежать, на что не раз намекали свои же дружинники, тем более что никаким честным словом он связан не был, но Вячко каждый раз наотрез отказывался.

— Ежели бы у поганых в полоне сидел али у немцев орденских — иное дело, — объяснял он. — К тому же я его воеводе малость должен. Сами ведаете, кабы не он, то ни меня, ни вас давно бы в живых не было.

— Так-то оно так, — сокрушенно вздыхали дружинники. — А токмо…

Но дальше осекались, не зная, как продолжить и чем убедить. В самое яблочко били слова князя, как и вопрос, который он им как-то задал:

— А куда уйдем?

— К Мстиславу в Галич али в Новгород. Да мало ли куда, — загорались дружинники, но тут же гасли от слов Вячко, жестких и неумолимых в своей беспощадной правоте:

— Вас князья, может, и примут, а вот я для них только обузой буду. Нет уж. Если хотите туда уходить, то без меня.

— Сам ведаешь, что без тебя мы никуда, — обижались дружинники и вновь умолкали, будучи несогласны с Вячко, но не зная, как это выразить словами.

Константин появился так же внезапно, как и исчез в прошлый раз. Зайдя в ложницу к Вячко, он молча прикрыл за собой дверь, ни слова не говоря, уселся на лавку, стоящую у кровати, и некоторое время разглядывал лежащего. Тому тоже не хотелось начинать разговор, однако не выдержал первым.

— Славные у тебя вои, княже, — молвил для почину.

— И у тебя в дружине не хуже, — ответил рязанец взаимной любезностью.

После десятиминутной пустопорожней разведки наладился разговор поконкретнее.

— Слыхал я, будто ты на все грады, князья коих на тебя ополчились, ныне сам длань наложил, — заметил Вячко.

— Верно, — подтвердил Константин. — И самих княжат оттуда повыгонял. Только два городка не затронул. В Переяславле Константиновичи малолетние как сидели, так и сидят. Я оттуда лишь Ярослава изгнал. И еще один пока остался.

— Это какой же? — полюбопытствовал Вячко и вздрогнул от внезапно выстрелившего прямо в лицо ответа рязанского князя:

— Кукейнос.

— Гоже ли тебе, хошь и победителю, в чужой срам перстом тыкать? — после паузы хмуро выдавил из себя Вячко. — Али не ведаешь, что давным-давно нет моего града. Ныне он за рижским епископом.

— Слыхал я об этом, — кивнул Константин. — Люди говорят, будто он его заново отстроил, да еще краше прежнего. Каменный весь стал.

— Да хоть железный, — буркнул его собеседник. — Не мой он, так нечего и любопытствовать.

— Даже в оместники[20] пойти не желаешь? — полюбопытствовал рязанский князь.

— Не трави душу, Константин Володимерович. Сам ведаешь, что изгой я ныне и, окромя трех десятков воев, кои меня невесть почему досель не оставили, я ни кола ни двора не имею.

— Так уж и не имеешь, — усомнился рязанский князь. — Разве забыл, что тебя Авдотья Фоминишна в Полоцке дожидается? А я-то грешным делом успел ей весточку счастливую завезти. Сказал, что так, мол, и так, жив твой сокол ненаглядный, только прихворнул малость, а как только выздоровеет, так сразу к тебе прилетит, к голубке своей сизокрылой. Дочка же твоя, Сонюшка, в награду за радостную новость меня куклой липовой одарила. Да и тебе пряник медовый передала. Сказывала, что наговорный он. Только съешь, так сразу всю хворь как рукой снимет. Правда, подсох он малость, пока я ехал, но у тебя зубы крепкие, осилишь. На-ка, — выложил он гостинец на край небольшого стола, прислоненного к кровати Вячко.

— Ишь ты, — усмехнулся тот, бережно проводя пальцем по прянику, и, заметно повеселев, спросил Константина: — Я так мыслю, что это все присказка была, а вот к какой сказке ты клонишь — мне невдомек.

— Так вроде бы сказал я уже — к Кукейносу, — спокойно пояснил тот. — Решил я в нем тебя и оставить, да в придачу еще и Гернике отдать. Ведь твой брат Всеволод который им владел ранее, как я слыхал, так и остался под Ростиславлем. Значит, его удел теперь по лествичному праву[21] твоим стал. Но для начала ты грамотку отпишешь, что на веки вечные передаешь все это мне, а потом уже снова их от меня получишь, но в держание, а не в вотчину.[22] Согласен?

— И сызнова не пойму я тебя, — задумчиво произнес Вячко. — Ты что же, успел и рижского епископа потрясти? А коль и так, то все равно неясно: я-то тебе за каким лядом сдался? Али повторить, что у меня за душой ничего нет?

— Зато сама душа в наличии имеется, — веско поправил его Константин.

— А тебе ведомо, что Кукейнос мне Владимиром Полоцким лишь в держание даден был? Выходит, что я с грамотки той ничего не утеряю, а ты…

— Почему же не утеряешь? — перебил его Константин. — Это раньше Кукейнос у тебя в держании был, а ныне, после того как князь Вячко изо всего рода полоцких князей один-одинешенек остался, ты его полноправный властитель. Да и всего Полоцкого княжества тоже. Так что если ты грамотку подпишешь, то потеряешь его навсегда.

— Ты, князь, будто отговариваешь меня, — иронично хмыкнул раненый.

— Не отговариваю. Просто не хочу, чтоб ты с зажмуренными глазами подпись свою ставил, — поправил Константин.

— А если не подпишу? — прищурился Вячко.

— Тогда отпущу на все четыре стороны, и езжай куда хочешь, — спокойно ответил Константин. — Полоцк и прочие грады я тебе, конечно, не отдам, а вот Гернике и Кукейнос можешь сам попытаться взять — мешать не стану.

— Да нет, — вздохнул Вячко. — Куда уж мне. Даже если б я не тридцать человек, а тридцать сотен имел, все едино каменных стен не осилил бы.

— Правильно мыслишь, — согласился Константин. — Их сейчас взять только моим воям по плечу. А для епископа ливонского та грамотка большой неожиданностью окажется. Как я понимаю, о том, что Кукейнос лишь в держании у тебя был, он не ведал, иначе не цеплялся бы так за твое обещание половину ему отдать.

— Я ему того, что не мог, и не обещал вовсе, — поправил Вячко. — Молвил лишь, что половину даней с княжества и с града ему уделю, ежели он меня от литовских набегов убережет. Поделиться своей данью я волен был, а землю дарить — такого не было.

— Совсем хорошо, — улыбнулся Константин. — Так ты в грамотке и отпиши. Дескать, раз ты, епископ, слово свое не держишь, поскольку не далее как в прошлом году литовцы три селища в моем княжестве разорили вчистую, стало быть, уговор я с тобой рву, а все княжество вместе с градом, равно как и Гернике, дарую Константину Володимеровичу Рязанскому, ибо негоже, чтобы исконными русскими землями иноземцы владели.

— Сильно возрадуется епископ, коли ты оной грамоткой у его носа помашешь. — И впервые после ранения лицо Вячко осветилось широкой, по-мальчишески озорной улыбкой.

— Да уж, думаю, задрав рясу, заскачет от счастья, как козел при виде козы, радуясь, что я с него снимаю столько забот, — охотно согласился Константин со своим собеседником.

— Вот только не отдаст он тебе ничего, какие бы грамотки ты ему ни показывал, — посерьезнел Вячко.

— А я их потом покажу, когда сами грады возьму, — пояснил Константин.

— И сумеешь? — недоверчиво прищурился Вячко. — Тут ведь и на деревянные стены взобраться — труд тяжкий, разве что запалить их. Каменные же… Али у тебя хитромудрые стенобиты имеются?

— Вот еще, — возмутился рязанский князь. — Стану я в своем городе стены крушить. Чай, послужат еще. Конечно, не мной они строены, да и не просил я о том, ну да это не моя печаль. Умный человек, прежде чем начинать строиться, всегда у хозяина дозволения попросит. К тому же, сдается мне, что и тебе за каменными стенами спокойнее сидеться будет.

— С тремя десятками? — вновь помрачнел Вячко.

— И еще с пятью сотнями. Причем на каждый из градов, — добавил Константин.

— Ну, если так, — несколько недоверчиво протянул князь Кукейноса. — Слушай, Константин Володимерович, — загорелся он, — так ведь при этой тысяче и открытый бой принять можно! А ежели еще пять-шесть, то и вовсе орден одолеть сумеем.

— Не горячись, — сразу остудил его пыл рязанский князь. — Тут много чего намешано. Не пришло пока их время. Те же датчане еще сильны. Это сейчас епископ с ними грызется, а как нужда придет — думаешь, не позовет их, гордыню свою смирив? Опять же не хотелось бы мне неправым выглядеть, чтобы папа римский плач вселенский не поднял, будто я его паству обижаю.