Валерий Елманов – Красные курганы (страница 34)

Ярослав молчал. Единственный его глаз побагровел от внезапного прилива крови. И уже не рубцы, а само лицо его стало багровым, хотя шрамы и теперь продолжали выделяться, густо налившись темным фиолетовым цветом.

Наконец он разжал рот и нехотя сказал:

— Чего иной раз в горячке не ляпнешь.

— Выходит, твое слово дешевле куны стоит? — ехидно осведомился Константин. — К тому же не было никакой горячки. Пред тобой посол мой стоял, за каждое слово которого я отвечал лично, будто сам его произнес. Да и с ответом он никого из вас не торопил.

— А Константиновичи, Юрьевичи?.. — попытался вывернуться Ярослав. — Братаничей[82] моих почто изобидел?

— Я им целое княжество отдал, — возразил Константин.

— Которое тут же себе и охапил! — не унимался Ярослав. — Меня из него изгнал, а чад малых примучивал до тех пор, пока они тебе роту не дали как простые сподручники, а не будущие князья.

— Роту они дали, это ты верно сказал, — согласился Константин. — Но сделано ими это было по доброй воле, и никто их в этом не примучивал.

— Лжа! — истово выкрикнул Ярослав.

В добровольность клятвы княжичей он и впрямь не верил. В конце концов, он столько рассказывал им о рязанском князе, что покориться ему по доброй воле они никак не могли. Скорее всего, проклятый Константин заставил их силой.

— Снова и снова говорю, что лжа это! — вновь уверенно повторил он. — Ежели не убоишься, так повели, дабы они пред нами всеми предстали. Пусть снова повторят, почему в подручники пошли, а мы уж дознаемся, чем ты их улестил.

— Ныне мы не о том говорим, княже, — попытался помочь Константину Мстислав Романович. — Для иного собрались, а ты неведомо куда свою речь увел.

— Нет! — уперся Ярослав. — Ежели он нам в этом лжет, то как можно ему хоть в чем-то верить? Он сам тебя в старшины предложил, так повели ему привезти княжичей из Переяславля.

Киевский князь пожевал губами. Ну и задачку задал этот одноглазый уродец. И ведь не поспоришь — все прочие мигом решат, что он на сторону рязанца встал, а приказать доставить детей боязно. Откажется ведь Константин, как есть откажется, не желая потакать всяким прихотям своего смертного ворога. К тому же, может, и впрямь с той ротой не все чисто, так что если рязанец из ума не выжил, то свой обман он ни за что вскрывать не станет. Дети — они ж простодушны. Как есть все выболтают. Выходит, первое же повеление его тут же, с ходу и останется невыполненным.

Мстислав Романович беспомощно, почти умоляюще поглядел на рязанца. Что, мол, скажешь?

Константин поначалу хотел просто послать далеко-далеко Ярослава со всеми его претензиями, но не успел — со всего маху напоролся на пытливый взгляд Мстислава Удатного.

В его ушах тут же прозвучала просьба галицкого князя, которую тот высказал во время их единственной встречи, уже на прощанье, вдевая ногу в стремя:

— Ты с Ярославом как хошь поступай, а Константиновичей малых не забижай. Они за своего стрыя[83] не в ответе.

А может, и не совсем так эта фраза звучала, но какая разница. Тут главное — смысл произнесенного не исказить, а за это Константин ручался. Значит…

Он медленно поднялся с места и спокойно произнес:

— Я так мыслю, Мстислав Романович, что ты тоже решил позвать княжичей в Киев. Хоть и обидно, что веры мне до конца нет, но коли ты так надумал, то быть по-твоему. Нынче же грамотку отпишу и людишек за ними в Переяславль отправлю. Одно прошу: дозволь двух меньших сюда не везти, дабы в дороге, чего доброго, не застудились.

Сказал и низко голову склонил. Дескать, во всем на твою волю полагаюсь.

— Знаем, что ты в грамотке той отпишешь, — выкрикнул Ярослав и тут же, упреждая возражения ненавистного рязанца, добавил: — А не отпишешь, так на словах людишек своих упредишь.

— Чтоб никто не сомневался, грамотку любой из вас прочесть сможет. Мне таиться нечего, — отрубил Константин. — Людишек же не своих пошлю, а… Дозволь, княже, твоими воспользоваться ради такого дела, — обратился он уважительно к Удатному и тут же, с насмешкой, вновь к Ярославу: — Надеюсь, тестю своему ты доверяешь?

Тот лишь зло скрипнул зубами, но промолчал. А чего тут говорить-то? Снова счет не в его пользу. В который раз рязанец его обыгрывал, да теперь еще и прилюдно, а оттого — вдвойне обиднее.

«Ну погоди! — дал зарок Ярослав. — Дойдет до избрания, ты у меня иначе запоешь!»

Галицкий князь после обращения к нему Константина тоже не сказал ни слова, лишь утвердительно кивнул. В глазах же его, устремленных на рязанца, читалось нечто иное, совсем противоположное тому, что чувствовал Ярослав. Да еще — или это показалось Константину — искорки в них мелькнули всполошные. Ненадолго, всего-то на пару секунд, однако заметить их он все равно успел и даже подумал: «Прямо как у Ростиславы».

И Константин уверенно и спокойно продолжил разговор.

— Теперь тебе отвечу, Мстислав Давыдович, — обратился он ко второму претенденту. — По лествичному праву, если помнишь таковое, ты на черниговский стол вовсе прав не имеешь. Ни отец твой, ни дед отродясь там не сиживали. Стало быть, у тебя я и вовсе ничего не отбирал. Так зачем же ты тут прочих князей смущаешь, прирок[84] на меня возводя?

— Я — наследник Мстислава Святославовича, который доводится мне дедом.

— Двухродным, — уточнил Константин. — И это его земли я переорати[85] решил, а не твои. Поначалу он мои отчины охапить захотел, да только не вышло у него, а затем уж и я. Долг платежом красен. И спор этот наш с ним. Ты же тут и вовсе ни при чем.

— Так ты на стол этот прав еще менее имеешь! — возмутился Мстислав.

— Я его по праву меча у Мстислава Святославовича отнял. Ныне мой он, и кончен разговор, — отрубил Константин. — Что же до вас касаемо, — повернул он голову к Александру Бельзскому и турово-пинским князьям, — и вам так же скажу. Рати на ваши земли я повел лишь в ответ, после того как вы на рязанские пришли. И никто вас силком ко мне не гнал, сами за поживой ринулись, да еще и степняков позвали. А теперь что же — не сумели в сече одолеть, так жаждете за столом своего добиться, так, что ли? Хотя, — он тут же резко изменил тон, желая дать надежду, а то уедут, чего доброго, — если ко мне с просьбой обращаются, то и я покладист становлюсь. Вот только поначалу давайте с царем порешим, а уж когда изберем его, тогда и разговоры вести станем. Все вернуть не обещаю, но часть отдам. В том, ежели вам, как Ярославу, моего слова мало, могу хоть сейчас роту на мече дать.

Выждав немного для приличия — вдруг кто-нибудь и впрямь таким бессовестным окажется, что попросит поклясться, — Константин вновь почтительно обратился к киевскому князю:

— Дозволь же теперь, Мстислав Романович, приступить к чтению харатьи.

Дождавшись, когда тот наклонит голову в знак согласия, рязанский князь повернулся к своему летописцу, махнул ему повелительно.

Тут-то все и началось.

Уже одно из самых первых положений, суть которого состояла в том, чтобы «все князья роту царю давали», вызвало такую бурю негодования, что угомонить разбушевавшуюся вольницу сумел только митрополит.

Поднявшись со своего места, он обвел укоризненным взглядом крикунов и негромко произнес:

— Зрю я, что ваше нежелание присягнуть будущему избраннику явно от гордыни бесовской исходит, коя матерью всем смертным грехам доводится. Негоже, глаголите вы, чтобы Рюриковичи другому Рюриковичу в верности клялись. Но в чем же тут непотребство зрите? Али ваши бояре и дружинники не такую же роту вам дают? Они же — суть такие, яко и вы, человецы о двух руках, двух ногах и голове. Более того, выходит, что у них умишка поболе вашего, ибо разумеют, что без роты вы им на куну малую не доверите. А как же царь вам верить возможет? И в чем тут поношение чести вашей? Вы ж не просто обычному Рюриковичу бразды в руки вручите, но самому изо вас достойнейшему, вами же избранному. Опять же иное в разум возьмите. Кто знает — может, именно вам эту роту давать и не придется. Может, это вам все прочие давать ее станут. Царь-то будущий ныне среди вас сидит, за этим столом.

Митрополит пристально посмотрел вначале на киевского князя, затем на смоленского, на галичского, не забыл и про Ярослава. Потом очередь и до всех прочих дошла. Никого не забыл, сумев каким-то непостижимым образом почти в каждого вселить веру именно в его собственное избрание.

Даже у самых захудалых после взгляда, устремленного в его сторону владыкой Мефодием, вдруг внезапно появлялась надежда: «А и впрямь — почему бы не я? Чем я-то плох?» И — князья угомонились.

А Константин лишь устало вздохнул. У него никаких таких мыслей не всколыхнулось, да и не могло. Ему владыка Мефодий глазами иное сказал: «Держись, княже. А если совсем невмоготу будет, то я подсоблю, не сомневайся».

С тем митрополит и сел. После его речи против клятвы верности никто и слова не сказал — следующее обсуждать принялись.

К счастью, дальше предложения пошли попроще. Споры, разумеется, все равно возникали, но были они непринципиальны, например по поводу сбора и дележа дани.

В тексте грамоты этот вопрос звучал следующим образом: «Исчислив число своих людишек, князь должен за каждого из них каждое лето вносить в царскую казну по две гривны серебром. Прочее же он может оставить себе, но, дабы смердов не обременять чрез меру, воспретить брать с каждого из них более трех гривен».