Валерий Елманов – Алатырь-камень (страница 57)

А уж если ты знаешь, что там на побережье тебя ждет корабль, который отвезет пусть и в далекое, но зато безопасное место, то соблазн «сделать ноги» становится и вовсе непреодолимым. Отваживались на это далеко не все, а лишь малая часть, но и этих нескольких тысяч вполне хватило, чтобы хорошо заселить окрестности Азова, а также восстановленной Белой Вежи.

Лишенные своих проповедников, которых люди Константина почти сразу находили и тут же со всевозможными почестями незамедлительно выпроваживали для проповедей «истинного слова божьего» — вначале в Прибалтику, а затем в улусы детей Джучи, где они затем бесследно терялись в степных просторах, большинство катаров попросту забывали о своем учении, особенно молодое поколение.

Их-то и предполагалось держать в многоязычном и разношерстном крыму в качестве весомого противовеса католическому населению, которое альбигойцы, в отличие от православного люда, терпеть не могли.

Что же до армян, во множестве расселившихся в Крыму за последние десятилетия, то они как раз и бежали из Малой Армении из-за веры. Дело в том, что армянский князь Левон II[133], пришедший к власти в Киликии, не только распространил свою власть на все соседние области, до гор Тавра, Памфилийского залива и равнин Евфрата.

Он еще и стал перенимать обычаи и законы франков, за что получил от латинского императора Генриха VI титул короля, а также признал верховенство папы, который по такому случаю специально прислал своего легата в Тарс, чтобы возложить на Левона корону. Да и его родная дочь и наследница, названная не по-армянски — Изабеллой, а если быть совсем точным, то ее мужья[134] тоже заправляли страной в духе тестя.

Короче говоря, в своей родной стране армяне превратились в людей третьего сорта, поскольку всем правили западные рыцари и купцы, приглашенные Левоном. Кто-то терпел, кто-то восставал и был безжалостно задавлен, а кто-то просто бежал, причем не всегда к своим соседям в Великую Армению, где тоже было весьма и весьма неспокойно, а еще дальше — в Крым, на Кавказ и на Русь.

Установив повсюду свои гарнизоны и назначив тысяцкого Ростовского полка Лисуню наместником и главнокомандующим всеми русскими войсками в Крыму, Вячеслав повелел отгородить лучшие земли под будущие виноградники и даже задержался здесь на некоторое время, лично контролируя весь процесс, после чего доверил его Зворыке.

Главный финансист Константина, считавший, что вояки в его деле ничего не соображают, выехал вместе с Вячеславом, с тоскливым вздохом покинув милую его сердцу Рязань. Он-то и занимался окончательным составлением таможенных договоров и выжал из купцов максимум возможного, чтобы облегчить своему государю содержание гарнизонов, оставленных в городах Крыма.

Тамошние торговцы, конечно, до хрипоты в голосе отстаивали свои интересы, но с каждой тревожной вестью, приходившей из Иконийского султаната, кряхтя и сокрушаясь, шли на все большие и большие уступки.

Так что основная забота об этих виноградниках легла на плечи именно Зворыки. Он и здесь не подкачал, устроив все на землях, огороженных Вячеславом, в лучшем виде. Надолго оставить свой пост он не мог, боялся, что молодежь непременно напутает что-нибудь без него, но финансист Боривой, оставленный им за себя, за два-три года ухитрился отладить весь процесс до автоматизма.

Особенно славным оказался первый урожай — тысяча двести тридцать третьего года. Тогда для ароматного виноградного сока не хватило даже полутора тысяч бочек, приготовленных заранее, и хозяйственникам пришлось в спешном порядке раздавать новые заказы бочарам.

Сам Вячеслав к тому времени был далеко. Дождавшись ожидаемых вестей о том, что угроза со стороны сельджуков миновала, он сразу выдвинулся на Кавказ. Впрочем, за Крым он и до этого не особенно волновался. К Ала-ад-дину Кей Кубаду I выехали сразу два посольства, желающих рассеять черную тучу, нависшую над полуостровом со стороны южного берега Черного моря.

Русское возглавлял Евпатий Коловрат, а другое — от Византии — не менее искусный в дипломатии, к тому же не первый раз встречающийся с султаном, умудренный опытом Георгий Кантакузен, изгнанный еще пятнадцать лет назад своим братом Мануилом из Фракии, нашедший приют в Никее и с тех пор успевший зарекомендовать себя искусным дипломатом.

Русское посольство извещало султана о том, что Русь и его государство теперь стали соседями, пускай только по морю, а потому царь Константин предлагает ему подписать договор о длительном прочном мире.

Посланцы Иоанна III в основном говорили о совершенно ином, но как-то между прочим ненавязчиво известили Кей Кубада, что дружба, которая уже давно связывает Византию и Русь, не позволит Ватацису пребывать в бездействии, если Константину I будет грозить какое-либо нападение на его земли.

Едва гонец от Коловрата прибыл в Крым с уверением, что теперь все в порядке и опасаться нечего, как Вячеслав направился к древнему городу Корчеву[135], расположенному на восточной окраине Крыма, чтобы переправить свое войско в полуразрушенную и заброшенную Тмутаракань, а оттуда последовал на Северный Кавказ.

Племена касогов, а чуть позже и ясов[136] встретили его не совсем дружелюбно, хотя и тут свою положительную роль сыграло прошлое. Воспоминания о том, как тысячный полк Стояна, теперь прочно сидевший в Азове, спас от окончательного разгрома соединенное ясско-касожское войско, еще не успели выветриться из памяти горцев, которые, как и кочевники предгорий, не только уважали силу, но и не были чужды благодарности.

Сыграло свою роль и то обстоятельство, что порядка в тех краях не было и в помине. Давно прошли времена, когда племя аланов, только-только выделившееся из степного союза и пришедшее на Кавказ из Средней Азии[137], управлялось крепкой рукой одного вождя. Именно тогда они и показали всем прочим, кто хозяин в этих благодатных местах.

Но шли годы, у вождя подрастали дети, и никто из них не хотел уступать друг другу. Какое-то время единовластие держалось, хотя шаткое и скользкое, как обледенелая дорога. Но при еще более многочисленных внуках начались первые междоусобицы, а при правнуках от былого единства остались лишь жалкие воспоминания и умиленные рассказы стариков-сподвижников, еще помнивших славные деяния великого вождя.

С тех самых пор в степях Северного Кавказа воцарилась полная анархия. К тому времени, когда Вячеслав вступил туда со своим войском, чуть ли не в каждом селе был свой вождь, и ни один из них не хотел уступать другому. Доходило до того, что на все работы — будь то самые важные, типа покоса, жатвы или сева, — ни один житель не выходил из дома, не прихватив с собой оружия.

В свое время до этих краев добрались христианские миссионеры из Византии и окрестили все население по православному обряду. Но действующих церквей русский воевода уже не застал — одни развалины, да и сам крест превратился в некий амулет. Человек, держащий его в руках, даже в это беспокойное время мог беспрепятственно путешествовать из села в село, не боясь быть ограбленным или убитым. Что же касается молитв, церковных служб и прочего, то тут, образно говоря, ладаном и не пахло.

Однако освежить в памяти то, что уже было, намного легче, чем изучать в первый раз, поэтому Константин, твердо вознамерившись обратить этот полустершийся плюс к своей выгоде, порекомендовал патриарху Мефодию еще за год до поездки подобрать и отправить с Вячеславом аж две сотни священнослужителей из числа образованных монахов и священников.

С будущими миссионерами работали всерьез. В таком деле проколов допустить было нельзя ни в коем случае. Неумелое ауканье грозило так откликнуться, что мало не показалось бы. Поэтому инструктировал их сам патриарх, а о специфике тех краев рассказывали на пару воевода и царь. Они советовали носителям слова божьего почаще вспоминать о законах Ветхого Завета, которые значительно более жестоки, чем слова Нового Завета, но зато близки по духу буйным и необузданным горцам.

На недоуменные вопросы священников и монахов патриарх мудро отвечал, что сейчас самое главное — заронить в их иссушенные яростью кровной мести сердца первую искорку новой истинной веры. А уж потом, смягчив людские души, приступить к следующему этапу, который — это тут же подчеркивалось — придет очень нескоро. Скорее всего, сами присутствующие его не застанут.

— Но! — тут же подчеркивал Мефодий. — Многие из законов, которым повинуются те же невежественные горцы, во многом сходятся с заповедями Христа, а потому речь ни в коем случае не идет о том, чтобы вы сами позабыли про них. И никто не говорит, чтобы вы не пытались отговаривать убийцу-кровника, если он поделится с вами своими черными замыслами о мести. Наоборот. Просто надо все время помнить, что, даже надев крест на шею и приняв святое крещение, они все равно еще не стали в душе подлинными христианами. Во многом они как дети, которых еще учить и учить. Помыслы у них благие, а вот дела… увы.

— Только помните, что этих детей нельзя шлепать по заднице, — внес существенное уточнение Вячеслав, взявший слово следом за Мефодием. — Никаких проклятий, запретов и прочих угроз от имени бога — только ласка и уговоры, плюс личный пример подлинно христианского поведения.