Валерий Елманов – Алатырь-камень (страница 36)

— Ой, мама, — прошептал Радомир, указывая на небо.

Оттуда прямо на поляну с большой скоростью пикировало какое-то светящееся пятно. Оно спустилось прямо в центр погребального костра, к ветвям, на которых лежал Всевед, и теперь Константин отчетливо разглядел, что на самом деле это была женщина, огромная, ростом раза в три превышающая человеческий.

Гигантский плащ ослепительной белизны, будто огромное крыло неведомой птицы, развевался за ее спиной. Сама же она была в доспехах, от которых исходил нестерпимо яркий блеск. В руках женщина держала то ли кубок, то ли чашу.

— Сама Перуница[91] за дедуней пожаловала, — зачарованно прошептал Радомир.

— Не каждому вою и даже богатырю такой почет воздается, — вполголоса подтвердил Маньяк, не отрывая взгляда от погребального костра.

«Не может того быть, — возмутился Костин рассудок. — А ты гляделки-то открой получше, — язвительно усмехалось сердце. — Все равно не может, — упирался разум. — А ты вслух повтори это. Может, и папашку ее увидишь… перед смертью, — издевалось сердце. — Что я — дурак совсем, — обиженно проворчал разум и умолк, не зная, что еще возразить и как спорить с очевидным.

Женщина плавно приблизилась к Всеведу. Длинное белоснежное покрывало за ее плечами еще больше раздвоилось, и Константин вдруг понял, что нет у этого плаща сходства с крылом, потому что на самом деле это и есть крылья, которые сейчас нежно осеняли мертвого воина.

Затем она склонилась над Всеведом и, приподняв его голову, поднесла чашу, которую держала в руке, к губам волхва. Это длилось недолго, всего с минуту, не больше. И тут же могучий взмах крыльев, и вот она уже улетает прочь. Но улетает не одна, а со Всеведом, которого Перуница крепко держала за руку. Через пару-тройку секунд их очертания превратились в белое пятно, стремительно приближающееся к светящемуся центру небесной воронки. Затем оно влетело туда и вовсе исчезло из поля зрения.

Константин перевел взгляд на ветви — тело Всеведа по-прежнему лежало там.

«Наверное, и впрямь померещилось», — облегченно, но в то же время с каким-то разочарованием подумал он, зажмурился, но видение ослепительно белой крылатой девы в доспехах и с чашей в руке продолжало стоять перед глазами.

Константин украдкой взглянул на Радомира и ведьмака. Те, почувствовав на себе недоуменный взгляд, повернули к нему головы.

— Всевед сказывал, — тихо и певуче вымолвил Радомир, — что тот, кого Перуница поцелует, никогда не забудет сладости губ прекрасной девы, сколь бы лет он ни провел в ирие.

Константин с ведьмаком переглянулись. Им стало как-то грустно и невыразимо тоскливо.

— Я так мыслю, царь, что за тобой тоже эта златокудрая прилетит, — со вздохом заметил Маньяк. — А мне такого, знамо дело, не видать, — и тут же вздрогнул от звонкого голоса юного волхва.

— Забрал, забрал! — указывал Радомир на опустевшее сплетение ветвей, где мгновением раньше еще лежал Всевед.

«Может, он просто упал в огонь?» — мелькнула в голове Константина крамольная мысль.

Но тут же молния, на мгновение ослепив глаза, с силой шарахнула почти у самых ног Константина.

— Точно забрал! — громогласно согласился с Радомиром Константин и сглотнул слюну, ставшую почему-то кисло-металлической, осознав, что если не выкинет сомнений из головы, то следующая стрела Перуна придется точно в цель, а этой целью станет…

Додумывать ему почему-то не хотелось, тем более что если уж кому не увидать светлого ирия после ухода из этого мира, так это именно ему. Во-первых — христианин, пусть только по крещению, но тем не менее. Во-вторых, вечно во всем сомневается. А в-третьих, коли пришел он в этот мир невесть откуда, то и уйдет отсюда тоже неизвестно куда.

Да и куда ему в ирий, если он ухитрился столько всего натворить — как хорошего, так и плохого. Небесным судьям не один год придется взвешивать его поступки, чтобы определить, что именно перетягивает. Сам-то Константин был твердо уверен в том, что хорошего намного больше, но ведь ирий — он же для святых, то есть для тех, кто ухитряется делать только добро, а это настолько сложная штука, что ему самому такую премудрость не освоить вовек.

Подытоживая, можно смело констатировать, что в самом лучшем случае ему лично светило весьма длительное заключение в какой-нибудь камере, по принципу католического чистилища, а уж потом… Хотя нет, что будет потом, лучше и вовсе не задумываться.

Словно подтверждая этот глубокомысленный вывод, ему по носу шлепнула первая крупная капля дождя. Следом за ней — вторая, третья, и тут началось такое…

То, что хлестануло с небес, нельзя было назвать дождем. По сравнению с этой низвергающейся с неба рекой воды летний ливень был всего лишь мелкой осенней изморосью.

За считанные минуты останки гигантского костра были даже не погашены — залиты, причем с тройной перестраховкой, словно кто-то на небе опасался лесного пожара. Люди оказались мокрыми насквозь — не помог даже довольно-таки плотный зонтик из дубовых листьев.

Правда, лило недолго, от силы полчаса. Когда небо стало понемногу светлеть, над рощей уже шел обыкновенный сильный дождь, а вскоре прекратился и он. Причем как-то резко, вдруг, будто и не было его вовсе.

Импровизированный спектакль закончился, зрители начали покидать зал, но при этом никто не вымолвил ни слова — продолжало сказываться потрясение от увиденного.

— Да шучу я, — несколько натужно улыбнулся Константин. — Юмор просто не совсем удачный. Не обращай внимания, — и он с фальшивой бодростью хлопнул Вячеслава по плечу.

— Ты лучше скажи, что дальше делать будем? — поинтересовался тот. — Надо бы назад к развилке поворачивать, чтоб к Онегограду выйти. А то мы по этой дороге невесть куда забредем.

— Каждая дорога куда-нибудь да выводит, иначе бы ее просто не было, — философски заметил Константин. — И вообще, возвращаться — дурная примета. Я думаю — поедем дальше.

— Куда? — полюбопытствовал Вячеслав.

— Вперед и только вперед, — последовал твердый ответ. — Погода чудесная, кони резвые. Авось донесут куда-нибудь.

Но кони весело неслись по просеке, неведомо кем прорубленной в лесу, только до полудня, а потом встали, причем резко.

Глава 8

Царское заклятье

Случилось это, когда вдали уже отчетливо завиднелся просвет — лес заканчивался. Карета неожиданно остановилась, и почти сразу к ней подскакал встревоженный десятник, возглавлявший передовой дозор.

— Не идут кони, государь, — доложил он взволнованно. — Храпят, копытами бьют, а вперед ни в какую. Будто в стену мордами уперлись.

— Может, волки? — неуверенно предположил Вячеслав.

— Да нет. Тут иное. Не иначе как чары кто-то на нашу дорожку наложил, — опасливо озираясь и сам пугаясь собственной догадки, почти шепотом доложил десятник.

Константин неторопливо вышел из кареты и посмотрел вперед. В сотне метрах от него три самых настойчивых дружинника упрямо гнали коней на невидимую преграду. Лошади испуганно ржали, вставали на дыбы, но загадочный невидимый барьер штурмовать отказывались напрочь.

— Может, ты в ответ свой наговор наложишь, государь? — невинно предложил Вячеслав, вылезший на белый свет следом за ним.

— Издеваешься, — усмехнулся Константин.

— Нет, — пожал плечами воевода. — Просто мне Николка Панин все уши прожужжал, как ты лихо вначале его заворожил, а потом вообще целую толпу. И вроде все до сих пор живы. Забыл, что ли?

— Помню, — со вздохом отозвался Константин.

Это произошло в первый, если считать со времени нашествия туменов Субудая, мирный год. На всех границах воцарилось затишье.

Хорошую весть прислали и послы, отправленные в Венгрию. Они сообщали, что король Андрей II, который поначалу довольно-таки долго «серчал на Коломана, ныне совсем остыл и вошел в разум». Властитель Венгрии наконец-то понял, что довольно-таки дешево отделался, и принял решение больше не задевать могучего правителя, в силе которого он успел убедиться.

К тому же у него хватало и других, гораздо более неотложных дел с неспокойными соседями на юге. Болгарский государь Иоанн Асень II[92] мог лишить сна кого угодно, а тут еще свои собственные приближенные проявляли своеволие.

Словом, на южных и западных границах царила тишина, и потому Константин мог со спокойной душой отправляться на восток, причем по исключительно мирным делам — на свадьбу своего сына Святослава. В Булгаре царевича уже ждала пятнадцатилетняя смуглая тоненькая девочка, старшая дочь эмира Волжской Булгарии Абдуллы ибн Ильгама.

Всего за полгода до этого Абдулла унаследовал власть, окончательно отодвинув в тень единокровного брата Мультека. Сделать это ему удалось, вопреки тревожным ожиданиям жителей столицы, практически без крови. Причем в немалой степени тому поспособствовали полки его русского друга Константина, которые тот немедленно прислал, чтобы выразить самое искреннее соболезнование сыновьям покойного Ильгама ибн Салима.

Официально они прибыли лишь в качестве почетного сопровождения большого русского посольства, но всем без исключения было понятно, что острые мечи немедленно вылетят из ножен трехтысячной охраны, которой командовал Евпатий Коловрат, если только об этом попросит бек Абдулла. Проверять на своей голове заточку русских клинков желающих так и не нашлось, поэтому вскоре бека стали именовать эмиром.