Валерий Демин – Заветными тропами славянских племен (страница 51)

Кирилл прожил короткую, но яркую, как метеор, жизнь. Он умер в 869 году, в 42-летнем возрасте в Риме и был похоронен в церкви (базилике) св. Климента, мощи которого ему в свое время довелось открыть, путешествуя по Руси, в Херсонесе (отчего этот римский папа по сей день почитается Православной церковью). Старший брат Мефодий еще долго после этого продолжал начатое дело на ниве просвещения славянства. Он пережил взлеты и падения, в результате происков и наветов латинян был даже заточен в темницу, а после освобождения вновь вернулся к своим ученикам в Моравию, где и скончался в 885 году, прожив, таким образом, около 70 лет.

Появление национальной славянской азбуки было объективно обусловлено историческим временем. Создание независимых славянских государств диктовало и необходимость создания независимой от инородного влияния письменности. Крупнейший русский историк Сергей Михайлович Соловьев (1820–1879) (рис. 90) совершенно справедливо отметил политический характер сего эпохального факта:

«…Князь моравский должен был понимать, что для независимого состояния славянского государства прежде всего необходима независимая славянская церковь, что с немецким духовенством нельзя было думать о народной государственной независимости славян, что с латинским богослужением христианство не могло принести пользы народу, который понимал новую веру только с внешней обрядовой стороны и, разумеется, не мог не чуждаться ее. Вот почему князь моравский должен был обратиться к византийскому двору. <…> Близкий и недавний пример Болгарии должен был указать моравскому князю на этот путь (чуть ранее христианство принял болгарский царь Борис); со стороны Византии нечего было опасаться притязаний, подобных немецким: она была слишком слаба для этого, и вот Ростислав посылает в Константинополь к императору Михаилу с просьбой о славянских учителях, и в Моравию являются знаменитые братья — Кирилл и Мефодий, доканчивают здесь перевод священных и богослужебных книг и распространяют славянское богослужение в моравии и Паннонии. Призыв Кирилла и Мефодия, полагаемый в 862 году, совпадает со временем основания Русского государства [имеется ввиду пресловутое „призвание варягов“ — Рюрика, Синеуса и Трувора. — В. Д.], которому по преимуществу суждено было воспользоваться делом святых братьев».

Семена, посеянные солунскими братьями, дали буйные всходы и вот уже одиннадцать с половиной веков непрерывно приносят обильный урожай. Ежегодно весной во всех славянских странах в патять о святых и равноапостольных Кирилле и Мефодии отмечают День славянской письменности. Разошедшиеся в фонетическом звучании и лексическом составе языки русских, украинцев, белорусов, болгар, сербов, черногорцев и македонцев по-прежнему едины в своем знаковом выражении — при помощи кириллической азбуки. Вот почему именно к Кириллу были обращено «Похвальное слово» болгарского святого и первоучителя Климента Охридского (840–916) (рис. 91) (хотя его непосредственным учителем был Мефодий):

«Чьи уста могут передать сладость его учения? Чей язык способен рассказать о подвигах, трудах и доброте его жития? Бог создал уста его светлее света, чтобы просветить омраченных греховным заблуждением. Язык его источал сладостные и животворящие слова. Пречитые уста его расцвели премудростью. Пречистые персты его сотворили духовные органы и украсили их златозарными письменами. Эти богогласные уста напоили жаждущих Божьего разума. Через них насладились многие жизненной пищей. Через них обогатил Бог богоразумением многие народы и увенчал боготканным венком плодовитый славянский народ, которому был послан этот новый апостол».

Слова этого прославления сегодня звучат так же свежо, как и тысячу лет назад! Они точно перекликаются с вдохновенными строфами стихотворения Константина Константиновича Случевского (1837–1904) «Памяти св. Кирилла и Мефодия»:

…Но хранима Заветной мыслию их братская чета, Познавши Рим, ему предпочитла Земель славянских тишь, где бедность, простота И некрещенная народность обитала, — Где сквозь немую даль синеющих степей Россия в будущем неясно проступала… Там было им и лучше и милей… Между кумирнями Перуна и Купалы, У мрачных идолов в чешучатых бронях, В их слове прповедь Христова зазвучала И тихим пламенем затеплилась в сердцах. И ожили сердца… ……………………………………………………… Привет, учители! Привет на расстояньи Всех завершенных тысячи годов! Привет на языке, что вашим был созданьем, Возник из вами же завещанных нам слов! Звучат ли к вам оне своим знакомым ладом? Доносится ль до вас родной вам звук речей? И слвшите ли вы, как он с другими рядом Идет в лазурь небес искать Царя царей? Он вам знаком, отцы, язык родных преданий! От колыбели наш, молитвой освящен, Железои и свинцом великих битв крещен, Глашатай жгучих бед и славных ликований, — В строках письмен старинных он дремал, От чуждых примесей их кельи охраняли… И вот теперь в тысячелетней дали Он от источника, чистейший, заблистал.

Со стихами поэта прошлого органично перекликаются слова нашего современника — мурманского поэта Николая Колычева:

Бесславье славянства… Бездарность правительств… Но вновь призывают Кирилл и Мефодий: «К единому Слову устами прильните! Чтоб эхом народ отозвался в народе. Пожмите — родство потерявшую руку. Сомкните — родство позабывшие плечи…» Покуда не поздно — поверим друг другу, Ведь мы так похожи и ликом, и речью. Мы — братья по крови, вскипающей в жилах! Мы — древняя твердь неделимого сплава! Пусть в Слове едином обрящется сила, Пусть силой единства добудется слава… Как хочется, с хором сливаясь, разлиться Единой молитвой, единою песней… Со светлой надеждой в славянские лица Кирилл и Мефодий глядят с поднебесья.

Владимир Святой (ок. 962–1015) (рис. 92) — названный за эпохальное деяние — введение христианства на Руси — не только святым, но и равноапостольным. Хотя на канонических иконописных изображениях Владимир предстает зрелым длиннобородым мужем (с проседью в бороде и волосах), в дейтвительности официальное крещение Руси произошло, когда стольнокиевскому князю было всего-навсего двадцать шесть лет. Однако к тому времени за плечами будущего русского святого была бурная и необделенная яркими событиями жизнь. Восьмилетние скитания под постоянной угрозой смерти, борьба со старшим братом — великим князем Ярополком, унаследовавшим киевский престол после трагической смерти Святослава — и коварное убийство его с помощью предательства и обмана, единоличное восцарение в Киеве, победоносные походы и присоединение новых земель, языческая реформа, ориентация на стратегическое партнерство с Византией и окончательный «выбор веры» в пользу православия (конкурирующими религиями, согласно «Повести временных лет», выступали ислам, иудаизм и католицизм).

Летописец не жалеет красок в описании личности князя, в последствии прозванного Красным Солнышком (ни в одной летописи, кстати, такого эпитета нет). Отчасти это чисто литературный прием, смысл которого — контрастно противопоставить необузданного язычника благоверному христианину. Но именно благодаря этому в летописи и сохранились колоритные подробности разгульной жизни князя, его беспросветного блуда и вызывающей сексуальной жестокости. Еще в 18-летнем возрасте он не просто насильно овладел юной полоцкой княжной Рогнедой, но предпочел сделать это демонстративно на глазах ее родителей. Так, по крайней мере, свидетельствовала народная молва. Что здесь отнюдь не преувеличение, показывает другой случай, произошедший уже после принятия крещения. Речь идет о знаменитом Корсунском походе Владимира. В крымской крепости Корсуни (Херсонесе), принадлежавшей Византии, находился императорский наместник и греческий гарнизон. После изнурительной осады византийцы вынуждены были сдаться на милость победителя. Каковой же оказалась «милость» новокрещенного великого князя (названного, как известно, в святом крещении Василием) — рассказывается в его Житии особого состава:

«А князя Корсунского и с княгинею поимал, а дщерь их к себе взял в шатер, а князя и княгиню привязал у шатерной сохи и с дщерию их перед ними беззаконство сотворил. И по трех днях повелел князя и княгиню убить, а дщерь их за боярина Ижберна дал со многим имением, а в Корсуни наместником его поставил…»

Когда Владимир вероломно умертвил старшего брата Ярополка, первое же, что он предпринял, согласно повествованию летописца, это прелюбодейственное овладение вдовой великого киевского князя, красавицей гречанкой (имени которой история для нас не сохранила). «И была она беремена, и родился от нее Святополк», — сообщает далее «Повесть временных лет», подчеркивая изначальность каиновой печати, наложенной на будущего убийцу святых мучеников Бориса и Глеба. Из сообщения летописца неясно также, была ли гречанка уже беремена, когда стала наложницей Владимира (и тогда Святополк Окаянный — не родной его сын) или же зачала во грехе будущее «исчадие ада» русской истории. Помимо множества жен, имел Владимир также бесчисленный гарем, его можно сравнить разве что с гаремом царя Соломона. Естественно, летописец не преминул сие сделать:

«Был же Владимир побежден похотью. Были у него жены. Рогнеда, которую поселил на Лыбеди, где ныне находится сельцо Предславино. От нее имел он четырех сыновей: Изяслава, Мстислава, Ярослава. Всеволода и двух дочерей, от гречанки имел он Святополка, от чехини — Вышеслава, а еще от одной жены — Святослава и Мстислава, а от болгарыни — Бориса и Глеба, и наложниц было у него триста в Вышгороде, триста в Белгороде и двести в Берестове, в сельце, которое называют сейчас Берестовое. И был он ненасытен в блуде, приводя к себе замужних женщин и растлевая девиц. Был он такой же женолюбец, как и Соломон, ибо говорят, что у Соломона было семьсот жен и триста наложниц. Мудр он был, а в конце концов погиб. Этот же был невежда, а под конец обрел себе вечное спасение. „Велик Господь, и велико могущество его, и разуму его нет конца!“ Женское прельщение — зло: вот как, покаявшись, сказал Соломон о женах: „Не внимай злой жене, ибо мед каплет с уст ее, жены прелюбодейцы, на мгновение только наслаждает гортань твою, после горчее желчи станет… Сближающиеся с ней пойдут после смерти в ад. Но пути жизни не идет она, распутная жизнь ее неблагоразумна“. Вот что сказал Соломон о прелюбодейках, а о хороших женах сказал он так: „Дороже она многоценного камени. Радуется на нее муж ее. Ведь делает она жизнь его счастливой. Достав шерсть и лен, создает все потребное руками своими Она, как купеческий корабль, занимающийся торговлей, издалека собирает себе богатство, и встает еще ночью и раздает пищу в доме своем и дело рабыням своим. Увидев поле — покупает: от плодов рук своих насадит пашню. Крепко подпоясав стан свой, укрепит руки свои на дело. И вкусила она, что благо — трудиться, и не угасает светильник ее всю ночь. Руки свои простирает к полезному, локти свои возлагает на веретено. Руки Свои протягивает бедному, плод подает нищему. Не заботится муж ее о доме своем, потому что, где бы он ни был, — все домашние ее одеты будут Двойные одежды сделает мужу своему, а червленые и багряные одеяния — для самой себя. Муж ее заметен всем у ворот, когда сядет на совете со старейшинами и жителями земли. Покрывала сделает она и отдаст в продажу Уста же свои открывает с мудростью, с достоинством говорит языком своим. В силу и в красоту облеклась она. Милости ее превозносят дети ее и ублажают ее, муж хвалит ее. Благословенна разумная жена, ибо хвалит она страх Божий. Дайте ей от плода уст ее, и да прославят мужа ее у ворот“.»