Валерий Демин – Ущелье Печального дракона (сборник) (страница 35)
Участковый милиционер старшина Пылаев поначалу отреагировал на сообщение Кирилла Геннадиевича совершенно спокойно, поплескал воды на лицо, надел гимнастерку, поправил портупею и кобуру на ремне, повесил через плечо сумку. Но по мере того, как улетучивались последние остатки сна и проснувшийся человек превращался в официальное лицо, облаченное в форму, до него все отчетливее доходил смысл происходящего.
— Дожили мы с тобой, Кирилл Геннадиевич, на старости лет. Ничего не скажешь, дожили, — рассуждал старшина. — Как теперь прикажешь поступить? Утром детишки в школу пойдут, а там им такой гостинец уготовлен. Нет, как хочешь, а страшилище твое немедля придется со школьного двора свезти. Давай-ка прямиком к председателю — пусть трактор дает. Если надо, я сам за руль сяду — тряхну стариной.
— Оно, конечно, правильно, Серафим Тимофеевич, — пытался возражать учитель. — Однако зачем же так сразу рубить сплеча. Согласись, голубчик: случай-то из ряда вон выходящий. Потому надобно сначала во всем разобраться доскональнейшим образом.
— Нешто я против, — упрямствовал участковый. — Отвезем каракатицу пучеглазую за околицу, скинем в овраг — и разбирайся, сколько душе угодно.
— Была она уже в овраге, даже глубже — пойми. Лежала там, под землей каменюка-каменюкой. И пока везли ее от карьера — ничего особенного. А как к стене привалили — заговорила.
— Тыщу лет, значит, каменное чучело в земле пролежало, нас с тобой дожидаясь? А что в школе триста учеников — тебя не волнует? Что их всех после наших опытов врачу придется показывать — об этом подумал? Нет, друг мой, никаких разговоров. Идем к председателю.
— Может, все-таки по-другому поступим, — не отступал историк. — Разбужу я пока Федю Волкова. Втроем мы до утра хорошенько все обмозгуем да перепроверим и к восходу солнца спрячем красу ненаглядную в укромное местечко до приезда ученых из города.
— Ладно, — сдался наконец милиционер, вывел из-под навеса мотоцикл и жестом пригласил приятеля сесть в коляску.
Федя Волков, молодой учитель физики, год назад прибывший в село по распределению, оделся, как по тревоге, засуетился, забегал по комнате, приволок ящик с инструментами и принялся отбирать молоток, зубило, ручную дрель, сверла.
— Э, нет, Федор, — придержал его Кирилл Геннадиевич. — Ты что это долбить собрался? Уникальный исторический памятник? Не для того тебя будили.
Мотоцикл с треском промчался по пыльным деревенским улицам, разрезая темноту скачущим светом фары, и, влетев на школьный двор, полоснул лучом по неподвижной статуе.
— Здравия желаю, — вполголоса отрапортовал старшина Пылаев и вопросительно поглядел на историка. — Что же она молчит?
— Сейчас, сейчас, Серафим Тимофеевич. Поближе подойдем. А Федор нам окна засветит.
Федя Волков одним прыжком взлетел на крыльцо, простучал каблуками по коридору, включил в классе свет и чуть ли не по пояс высунулся из окна. Все замерли в ожидании. Но каменный страж молчал. Только в дальней-предальней темноте раздался едва слышимый шум, напоминающий то ли топот удаляющейся лошади, то ли отзвук высоко летящего самолета. Милиционер нетерпеливо пошлепал истукана по темени, ощупал яшмовые глаза, послушал, приложив ухо к груди, точно врач больного, и опять вопросительно глянул на историка.
— Ничего не понимаю, — заволновался Кирилл Геннадиевич. — Неужто разрядилась?
— Или сломалось что-нибудь внутри, — неуверенно предположил участковый.
— Нет там ничего внутри — камень сплошной, — в голосе историка зазвучали нотки безысходности. — Эх, надо было мне одному в школе остаться и записать, что еще прорывалось.
— В протокол нам теперь только осталось записать, — философски заключил старшина Пылаев. — Пойдем в школу, Кирилл Геннадиевич, раз здесь ничего больше не выстоять.
В классе он расположился за учительским столом, извлек из сумки потрепанный блокнот и принялся заполнять страницу за страницей четким энергичным почерком, изредка поглядывая на каменный горб в окне, напоминающий на фоне густой темноты невзначай забытый каравай хлеба.
— Так что мне писать? Половецкая баба или печенежская? — уточнял Серафим Тимофеевич по ходу разъяснений историка.
— По-всякому их зовут: кто половецкими, кто печенежскими. Одно известно доподлинно: появились они в степях задолго и до печенегов, и до половцев — еще во времена скифов. И разбросаны по земле аж до самой Монголии.
— Ладно, — решил участковый, — коли ясности нет, запишем порядку ради: печенежская. Печенеги — они кто? Вроде Батыева войска?
— Да, кочевники. Но еще до монголо-татар Руси допекали. Пока их Ярослав Мудрый уму-разуму не научил.
— Так, а бабы эти каменные на какую потребу вытесывали?
— Считается, что для отправления религиозного культа или же для обозначения владений рода. Меня другое смущает: если верить тому, что нашептала наша сударушка шестикласснику Вите Бондаренко, то князь Бус, распятый с сыновьями и соподвижниками над вратами собственного града, — это владыка славянских племен, живших в Приднепровье во времена готов и гуннов. О нем упоминается в стародавней хронике иноземного летописца Иордана и в нашем «Слове о полку Игореве».
— Готы? Гунны? Кто такие? Сродственники печенегов? — нахмурился старшина Пылаев.
— Ничего общего. Нашествие гуннов случилось за полтысячи лет до появления в наших краях печенегов. Далекое незнаемое время. Четвертый век новой эры. Раннее утро русской истории. Поднепровские славяне изнемогают в жестоком противоборстве с германским племенем готов, очагами осевших от Балтийского моря до Черного и силившихся вытеснить наших предков с исконных обжитых земель. Пригласив якобы для переговоров князя Буса и славянских старейшин готский конунг Германарих отдает вероломный приказ об их пленении. После безуспешных попыток добиться покорности и подчинения русских вождей умертвляют. Немедленно последовало всеобщее восстание славян. Его огонь охватил леса и степи. Ни рвы, ни частоколы, ни подземные убежища не спасали готов-поработителей. Возмездие казалось неотвратимым. В этот момент до южно-русских степей докатилась первая волна великого переселения народов — орды доселе неведомых кочевников гуннов.
Мобильные, хорошо организованные отряды степняков на протяжении многих веков терроризировали страны Дальнего Востока и Срединной Азии. В малоуспешных попытках сдержать неукротимый напор стремительных и безжалостных конников китайские императоры воздвигли вдоль северных границ Поднебесной тысячекилометровую ленту Великой каменной стены. Но не шестиметровые монолитные стены заставили отступить гуннских владык — шаньюев. Стремясь объединить все кочевые народы, они все дальше и дальше уходили на Запад, пока не достигли Волги, а затем — и Днепра. Здесь, у порога богатых греческих городов, в сердцах собирателей кочевой империи — подвижной, как ртуть, и непрочной, как песочный замок, — взыграл инстинкт грабежа и разбоя. Разрушив Фанагорию, штурмом взяв Пантикапей (нынешнюю Керчь) и вытоптав Крым, гунны ударили в подбрюшье лоскутных владений Германариха. Все смешалось в Приднепровье. Кочевники нещадно истребляли германцев. Держава Германариха, выжженная изнутри огнем славянского восстания, исчезла с лица земли.
Русы оказались один на один с еще более сильным и коварным врагом, опьяненным легкими победами и жаждавшим новых богатств. Уже почти наяву виделись гуннам статные мускулистые невольники, белогрудые озерноокие полонянки и под стать их мягким, как лебяжий пух, волосам, перехваченным кожаными ленточками, — меха, меха, меха: бобровые, соболиные, беличьи, лисьи, волчьи, медвежьи, рысьи. Да еще мясо, зерно, мед и прочие дары природы, что для степных варваров было ничуть не менее важным, чем боспорские золото и пурпур. И уже пополз от племени к племени, от народа к народу тревожный слух: великая славянская река Днепр переименована пришлой ордой в Гуннавар — реку гуннов.
Не долго, однако, проплескался песеннозвонкими волнами Словутич-Гуннавар в угрюмом воображении кичливых степняков. Росские рати встали на защиту родной земли. Славянские пахари, лесовики, бортники, охотники, рыбари одинаково свободно владели как пешим, так и конным боем (не прошли бесследно века добрососедства с искусными конниками — скифами, сарматами, аланами). Были и смертные сечи в ковыльной степи, и рукопашные схватки на высоком днепровском берегу, и засеки в лесах, и засады в дубравах, и заманивание в непроходимые болота.
В дошедших до наших дней письменных источниках нет почти ни слова о тех грозных днях. Но память народа свято хранит отголоски далекой героической эпохи. От поколения к поколению передавались предания о гуннском нашествии. В коллективном поэтическом сознании эти воспоминания слились в единый образ Соловья-Разбойника. Да-да, представьте себе. Доказательства? Пожалуйста. Многих захватчиков повидала Русская земля, но только одни гунны применяли столь необычное средство устрашения, как стрелы-свистульки. Еще китайских хронистов поражало, что гуннские боевые стрелы снабжены особыми костяными шариками с отверстиями, издававшими при полете стрелы пронзительный свист. Когда одновременно выпускались тысячи стрел или орда открывала непрерывную стрельбу, поднимался такой ужасающий свист, что на ходу цепенели лошади, с неба замертво падали мелкие птахи, а ничего не подозревавший неприятель впадал в растерянность и панику. Давно это было. Но и по сей день слышны отзвуки грозного посвиста в былине об Илье Муромце: