Валерий Демин – Ущелье Печального дракона (сборник) (страница 20)
Куман и Альбрехт Рох ехали молча, погруженные каждый в свою думу. Им предстоял еще долгий путь, который сблизит и сдружит их, сотрет условности и предрассудки, превратит в обыкновенных людей, нуждающихся в товарищеском участии и испытывающих потребность поделиться мыслями и сомнениями. А впереди, в сумерках уходящего дня прорисовывались два мощных обледенелых кряжа, которые, почти вплотную подползая друг к другу, образовывали узкий, точно приоткрытые створки крепостных ворот, выход из загадочного ущелья.
Глава II
Сумерки богов
— Холодно, — сказал Керн из темноты.
Костер догорел. Топлива хватило ровно на две кастрюли кипятка — для чая и каши. Чай заварили прямо в котелке: Керн сыпанул целую горсть заварки и закрыл крышкой. Холодный мрак быстро заполнил клочок пространства, где только что веселым красноватым пламенем играл огонь. В небе, как мелкие ледяные осколки, заиграли звезды. Далекие тени ползущих облаков то гасили, то вновь зажигали знакомые созвездия. Невидимая луна бродила где-то за хребтами, и черные изломы пиков вздымались на фоне ночного неба, как башни средневековых замков.
Керн сидел, по-восточному сложив ноги, и потягивал крепчайший чай из миниатюрной фарфоровой чашечки, а я напился из обыкновенной алюминиевой кружки, морщась от непривычной горечи. Усталость давила на каждый мускул, но голова была ясной, и спать не хотелось. Я лениво вслушивался в хитроумные рассуждения Керна, изредка вставляя несколько слов, чтобы не дать угаснуть беседе.
Кутаясь в меховую куртку, почти невидимый в темноте, он развивал неоконченную мысль:
— Страшно иногда подумать, как много в жизни людей занимала раньше религия. Сколько пустых идей, абсурдных запретов, вздорных предрассудков! И все это — липкой паутиной обволакивало мозг, калечило душу, разъедало поры общественного организма, тюремной стеной заслоняло жизнь, мешало думать, не давало дышать, тормозило движение, душило развитие, разъединяло народы. И люди то делились не по-людски. Разве были тогда просто люди? Нет, были — христиане, мусульмане, зороастрийцы, манихеи, даосы, конфуцианцы и так далее до бесконечности. А сколько пролито крови во имя ложных идеалов! И все прощалось, все освящалось, все оправдывалось и прославлялось во имя догм, которые нынче не более чем пустой звук.
Ну вот, Керн вновь сел на своего конька. Религия и мифология — здесь он мог говорить часами. Его познания в этой области были неисчерпаемыми. Мне уже несколько раз довелось убедиться, что стоило Керну заикнуться о мифологии, как вслед за этим сейчас же начинал извергаться поток мифологических имен, из которых я многие не слыхал отродясь. Или же удивлял меня каскадом притч, легенд, сказаний и выдержек из знаменитых книг, не преминув щегольнуть и знанием иностранных языков. Одержимый поэзией, он мог прочесть из «Одиссеи» или «Теогонии» на древнегреческом, а из «Ригведы» — на санскрите, помнил целые главы из «Шахнаме» на фарси, а из «Божественной комедии» — по-итальянски. Увлеченный историей, он на память знал пространные отрывки из древних летописей и средневековых хроник, а его запас фактов и подробностей событий казался мне, отнюдь не дилетанту в истории, просто феноменальным.
Сказывалась, конечно, и специальность историка, и длительный опыт научной работы, и практика преподавания. Но сколько все же нужно было перечитать, осмыслить, запомнить. Он так и представлялся мне сидящим где-нибудь в тиши архивов, а может, и дома поздно ночью в глубоком кресле за чтением какой-либо древней книги или манускрипта. Правда, воссозданный образ не слишком вязался с той обстановкой, в которой мы очутились теперь. Но ведь именно эти суровые горы, где ледники, казалось бы, навечно покрыли великую тайну, были причиной того, что в центре нашего внимания оказались мифы, предания и легенды, которые — хотели мы того или нет — стали неожиданным ключом, открывавшим дорогу к расшифровке во многом пока неясной тайны. Исповедь Альбрехта Роха содержала главным образом факты да некоторые намеки, которые не без труда можно было выудить из сбивчивых объяснений монаха, когда тот от реалистических описаний переходил к рассуждениям, сдобренным таким туманом религиозного мистицизма, что неизбежно возникало сомнение — понимал ли автор рукописи собственные мысли.
Честь в предложенной реконструкции некоторых загадочных полунамеков, содержащихся в завещании монаха, целиком принадлежала Керну. Я лично никогда не осмелился бы на столь решительный отказ от привычных представлений. Разумеется, многое Керн продумал давно. Но самый метод предложенной им интерпретации был настолько необычным, что поначалу вызывал у меня внутренний протест и неприятие. Смело отойдя от проторенных путей, Керн взял за исходный пункт мифы, стараясь отыскать в них следы реальных исторических событий.
— Мы вполне доверяем мифологии, — услышал я от него, — при изучении древней географии и почему-то сверх меры осторожничаем, когда речь заходит о древней истории. Но нельзя установить контакт с предысторией человечества, если не научиться анатомировать мифы.
Первоначально я с осторожностью встречал его головокружительные откровения.
— Не слишком ли шаткая основа — мифология?
— А что может быть надежней памяти сотен и тысяч поколений? — парировал Керн.
— Но ведь это же ми-фо-ло-ги-я. Понимаете, одни красивые сказки — и все. А где факты? Где наука?
Он распалился:
— Можно ли требовать науки от времени, когда не могло быть никакой науки, в том числе и исторической, когда отсутствовало теоретическое сознание и существовало лишь сознание мифологическое, когда миф и только миф был тем верхним потолком, до которого мог подняться человек той далекой эпохи. Разве наши восторженно-наивные предки виноваты в том, что своеобразная форма, в виде которой первобытное сознание пыталось осмыслить и обобщить связь явлений, будет воспринята их всезнающими и здравомыслящими потомками только как миф, только как красивая и ненужная сказка? Или разве виноваты они в том, что мифология стала впоследствии повивальной бабкой религии, которая, с одной стороны, убила в мифе очарование, а с другой — украла его выразительность и образность?
— Странно, а мне до сих пор казалось, что мифотворчество неотделимо от религиозного сознания.
— Для определенного, но только не самого раннего периода это безусловно справедливо.
— Но я считаю, что религия порождает миф, а не наоборот!
— Немудрено, что именно так, а не иначе представляется из дали нашего сверхпросвещенного века. К тому же впоследствии, одержав победу, религия, как раковая опухоль, проникла в клетки мифологии, переродила и умертвила их. Нет, мой друг, если вы хотите до конца разобраться в удивительных рассказах Альбрехта Роха и Кумана, то неизбежно придется привлечь на помощь и легендарную историю, и мифологию.
Я верил и не верил, хотел и не мог. Чтобы поверить в сказку, нужно или быть ребенком, либо же родиться лет на триста раньше. Плоское обыденное сознание, приученное рассуждать однобоко и стереотипно, с трудом вмещало фантастические идеи, и мелкий бес боязливого здравомыслия нет-нет да попискивал тонюсеньким голоском. И все же волей-неволей я целиком и полностью оказался во власти этой бредовой, колдовской, ошеломляюще страшной сверхчеловеческой идеи — БЕССМЕРТИЯ. Она проникла в мой мозг, как зазубренная стрела с медленно действующим ядом, которая вонзается в тело и постепенно парализует организм.
Тем более Керн был прав: историю, рассказанную с недомолвками в рукописи Альбрехта Роха, можно было понять и объяснить только на основании ирано-индийской мифологии. То, что для францисканского монаха прозвучало как чужеземное слово «хома», для зороастрийцев-огнепоклонников значило больше, чем все христианские святыни вместе взятые. Иранское «хома» или — что одно и то же — индийское «сома», это слово означало священный напиток древних персов и индийцев. Напиток бессмертия! Кому не известны торжественные гимны Ригведы, обращенные к обожествленному Соме, и возвышенные строки Авесты, посвященные напитку богов Хоме.
По преданию хома, или сома, приготовлялся из растения того же названия — высокогорного злака, по виду похожего на ячмень. Священную траву собирали при свете луны на вершинах гор у самой кромки снегов. Мало кто знал места произрастания священного злака. Только избранным был известен секрет приготовления напитка, продлевающего жизнь. И тайна эликсира бессмертия была утрачена зороастрийскими магами в те же незапамятные времена, что и даосскими мудрецами.
Но существовал ли он вообще — эликсир бессмертия? Вот главный вопрос. С одной стороны легенды всех древних народов настойчиво говорят о людях, познавших бессмертие. Но если это действительно так, то где же они сейчас — эти агасферы истории? Почему чудодейственный эликсир не позволил дожить им до сегодняшнего дня. Почему их нет среди нас? Ответ именно на этот каверзный вопрос пытались мы найти в долгих и нелегких дискуссиях.
— Что следует считать бессмертием? — спрашивал Керн.
— Ну это — невозможность умереть, непрерывное долголетие, — не слишком вразумительно отвечал я.
— Вот именно — невозможность умереть, но только естественной смертью. А как по-вашему может бессмертие уберечь от убийства или несчастного случая? Нет! — отвечал он сам себе. — Искусство управлять процессами старения или умение омолаживать организм не застраховывает от насильственной смерти. Можно утонуть в море, быть убитым камнем, застреленным или зарубленным — тут уж омоложение бесполезно. Кроме того, чтобы долголетие продолжалось непрерывно, его нужно постоянно продлевать. Что вы полагаете: раз пригубил чашу с эликсиром — и хватит до скончания веков? Ничуть не бывало! Но вот человек завладевает эликсиром бессмертия и становится богом…