Валерий Демин – Тайны русского народа. В поисках истоков Руси (страница 80)
Земля-заступница дает человеку силу и могущество, стоит только к ней прикоснуться. Сказочные герои, ударяясь о землю, превращаются в богатырей, обретают силу великую. Земля одновременно и судья, искупительница грехов. Клятва землею — одна из самых древних, страшных и крепких. При этом землю целовали и даже ели. Первый русский мыслитель-экономист
В народе говорили: «Не лги — земля слышит»; «Грех землю бить — она наша мать». Или: «Питай — как земля питает, учи — как земля учит, люби — как земля любит». Отсюда же строжайший запрет до 25 марта вбивать в землю колья — иначе она отомстит засухой. Народное благоговение переед землей вдохновенно выражено в двух тютчевских строках:
Софийно-соборное мировоззрение практически всех русских мыслителей было всегда сориентировано на глубинно-народное почитание Матери-земли, предстающей в творчестве конкретных философов и писателей в разных обличиях. Традиции почитания Матери Сырой Земли восходят к эпическому и лирическому фольклору, отчасти к летописанию, но главное — к исконным верованиям, сохранившимся до наших дней. Чувство почитания Матери-земли, сближение ее с Богородицей и Софией чуть ли не генетически заложено в русских людях и передается ими от поколения к поколению.
Н. В. Гоголь серьезно и глубоко интересовался народным мировоззрением, он отмечал:
«Мать-земля была искони священною у славян. В земле соединяются и смерть и плодородие. Она самая близкая проповедница человеку, и питательница, и его погребательница. Славяне воспитаны на земледелии, с принятием веры христианской святые церкви на место языческих богов становятся покровителями земледельческих занятий…»[262]
Одним из первых русских космистов, кто облек традиционные воззрения в поэтическо-философскую форму, был
В другом стихотворении Соловьев продолжает ту же тему:
Не надо думать, что перед нами — всего лишь поэтический образ. Во-первых, в творчестве Соловьева поэзия неотделима от философии. Во-вторых, те же мысли проводятся и в сугубо теоретических работах. Так, в статье «О причинах упадка средневекового миросозерцания» философ пишет:
«…Пора признать и осуществить свою солидарность с матерью-землею, спасти ее от омертвения, чтобы и себя спасти от смерти».[263]
Точно так же и
«Материя-матерь, меон есть необходимая основа бытия, возникновения и уничтожения. Если что-либо бывает, то необходимо ему из чего-либо возникать и куда-либо возвращаться, ибо безвоздушная область чистого небытия остается за пределами досягаемости. Необходимо материнское лоно, которое есть одновременно и ложесна, <…> и могила. Иначе говоря, это — Великая Матерь Земля, лик которой греки чтили под именем Деметры; это — та Земля, которую сотворил Господь „в начале“, при создании мира (вместе с „небом“). Быв засеменена творческим
В пронзительных исповедальных воспоминаниях Булгаков увязывает в одно целое софийность Матери-земли и софийность Матери-родины.
«Родина есть священная тайна каждого человека, так же как и его рождение. Теми же таинственными и неисследимыми связями, которыми соединяется он через лоно матери со своими предками и прикрепляется ко всему человеческому древу, он связан через родину и с матерью-землей…»[265]
Посвящая главный труд своей жизни «Столп и утверждение истины» — Всеблагоуханному и Пречистому Имени Девы и Матери,
«…обычный признак Земли-Матери в ее различных видоизменениях, выражающий, быть может, ее покровительство человечеству, как совокупному целому».[266]
Сходные идеи высказывались и другими русскими философами, в особенности Николаем Бердяевым, Львом Карсавиным и Василием Розановым (последний доводил образ Матери-Земли до образа Матери-Вселенной.[267]
Земля — частица Вселенной. Через слияние с ней, а значит — и со всем Космосом, происходит духовное прозрение и физическое укрепление человека. В русской литературе носителем и выразителем данного мировоззрения стал Алеша Карамазов в одном из кульминационных эпизодов романа
«Полная восторгом душа его жаждала свободы, места, широты. Над ним широко, необозримо опрокинулся небесный купол, полный тихих сияющих звезд. С зенита до горизонта явился еще неясный Млечный Путь. Свежая и тихая до неподвижности ночь облегла землю…Тишина земная как бы сливалась с небесною, тайна земная соприкасалась со звездною… Алеша стоял, смотрел и вдруг как подкошенный повергся на землю. Он не знал, для чего обнимал ее, он не давал себе отчета, почему ему так неудержимо хотелось целовать ее, целовать ее всю, но он целовал ее плача, рыдая и обливая своими слезами, и исступленно клялся любить ее, любить во веки веков… О чем плакал он? О, он плакал в восторге своем даже и об этих звездах, которые сияли ему из бездны, и „не стыдился исступления своего“. Как будто нити ото всех этих бессмысленных миров божьих сошлись разом в душе его, и она вся трепетала, „соприкасаясь мирам иным“».[268]
Между прочим, русская церковь считала грехом для «мужей и отроков» бросаться на землю ничком или «лежать на чреве»: в этом усматривалась имитация полового соития, а само действие приравнивалось к оскорблению или обиде родителям. В древнерусском епитимейнике (перечнях грехов) говорится:
«Аще отцу или матери лаял или бил или, на земле лежа ниц, как на жене играл, 15 дни (епитимья)».[269]
Сходная по своему идейному звучанию сцена есть и в «Преступлении и наказании», где Мать-земля становится судьей убийце Раскольникову. Измученный угрызениями совести, переходя Сенную площадь, он вдруг вспомнил слова Сони:
«Поди на перекресток, поклонись народу, поцелуй землю, потому что ты и перед ней согрешил, и скажи всему миру вслух: „Я убийца!“. Он весь задрожал, припомнив это. И до того уже задавила его безвыходная тоска и тревога всего этого времени, но особенно последних часов, что он так и ринулся в возможности этого цельного, нового, полного ощущения. Каким-то припадком оно к нему вдруг подступило: загорелось в душе одною искрой и вдруг, как огонь, охватило всего. Все разом в нем размягчилось, и хлынули слезы. Как стоял, так и упал он на землю… Он стал на колени среди площади, поклонился до земли и поцеловал эту грязную землю с наслаждением и счастием…»[270]
«Богородица великая мать сыра земля есть», — говорит Достоевский устами героини другого романа — «Бесы», что вполне соответствует действительной сути Богородицы, ее земным и одновременно вселенским корням.
Общность судьбы и происхождения у всех народов образа Матери-земли и Богоматери неоднократно подчеркивал
Эти строки из поэмы «Песнь о Великой Матери», недавно найденной в архивах бывшего КГБ, — апофеоз поэтического настроя русской души, не мыслящей самой возможности своего существования вне единения с родной землей, то есть Родиной.
В «Песни о Великой Матери» образ реальной матери поэта соединен с Родиной (Русской землей), и Софией на семи столпах, что смежила солнечные очи. Точно так же и в одном из писем из Сибири, написанном незадолго до расстрела, Клюев обращается к весеннему Солнцу и к Матери сырой земле.[271] В этом обращении как бы содержится последний поклон и завет всем, кто остался жить на нашей земле.
«Материя» и «мать» — слова одного корня. Они взаимно связаны и взаимообусловлены не случайно-этимологически, а закономерно-генетически. Материя в нынешнем философском понимании соответствует древнейшему мировоззренческому понятию Мать Сыра Земля. В прошлом она означала не просто Землю-кормилицу и Матерь всего живого, но и начало всего сущего, включая и мир образов и понятий. В языческом миропонимании Земля становится Матерью потому, что соответственно является женой (любовницей) Богов — причем именно многих и разных. Результатом этого (естественного для праславян) группового брака появляются на свет (рождаются), непрерывно сменяя друг друга: Весна, Лето, Осень, Зима. В поэтическом сборнике «Славянские Боги» (вышедшем в Ровно в 1936 г.)