Валерий Большаков – Целитель. Десятое Блаженство (страница 6)
Бокалы жалобно зазвенели, словно боясь разбиться.
– Мягкая… – оценила Аля, задумчиво ловя послевкусие. – Странная…
Соня чуть пригубила, стрельнув на меня черными глазками.
А я, наколов кусочек «фуа-гры», окинул взглядом убранство Алькиного царства-государства.
Кухонный гарнитур темного дерева сочетался с кожаным диваном, винтажным и пухлым, а у окна на балкон громоздилась древняя амфора, отливая то черным, то красным лаком. Однако доминировал не античный сосуд, а большой телевизор на стене, что беспокойно переливался красками – шли новости.
Балканы снова трясло – сербы сцепились со словенцами, хорваты грызлись с боснийцами, албанцы дрючили македонцев…
Югославия трещала по швам-границам, набухая пролитой кровью.
– Опять наши уговаривают… – забрюзжал Изя. – В Чехословакии уговаривали, в Польше уговаривали… А чего б не сразу – танки?
– Ой, Изя, ты как скажешь! Хочешь, чтобы люди гибли?
– Да наоборот! Чем раньше войска введут, тем меньше жертв! Эти же придурки не сами друг друга режут, их Европа науськивает!
– Ой, всё! Хватит политики! – решительная рука Али подхватила пульт, пальцем нащупывая кнопку. Экран погас, чернея, как квадрат Малевича. – Будто других тем нету…
– Есть, – дипломатично улыбнулся я, заводя новый разговор. – Изя, а у тебя в марте-апреле ничего не намечается? Ну, там, экспедиции какие-то? Конгрессы с симпозиумами?
– В марте-апреле у Изи отпуск, – фразисто сообщила Аля, подкладывая мне колбасок.
– Ага! Изя… Недельки через две Гайдай и его команда вылетят в Израиль, там начнутся съемки нового фильма. И режиссеру срочно требуется историк-консультант. Искать аутентичные руины, вести раскопки по всем правилам… Ты как? Можно неплохо заработать, и…
– Заработать – ладно, – отмахнулся Изя, подпуская к губам мечтательную улыбочку. – Главное, я впервые попаду на историческую родину!
– Так ты «за»?
– Обеими руками – и одной ногой!
– А почему – одной? – удивилась Соня.
– Так на другой я стоять буду!
Альбина не сделала замечаний супругу, но изрядно поскучнела.
– Изя уже и в Мексике побывал, и в Египте… – медленно проговорила она. – В Ираке, в Иране… А я вообще нигде не была, даже в Болгарии!
Динавицер переглянулся со мной, и воскликнул:
– Ну, так поехали! Мне заплатят, а на тебя я свои отпускные потрачу!
– Ой, да ну-у… – отмахнулась Аля. – Что ж я, Сонечку одну оставлю?
– Ма-ам, – ласково улыбнулась девушка, – мне уже восемнадцать годиков, вообще-то.
Алькин взгляд встревоженно заметался.
– Ой, да вы чего? Вы что, серьезно?
– Поехали, Аль! – подключилась Рита. – Ну, правда! А то ты совсем уже домоседкой стала! Поехали!
– Ой, ну я не знаю… – период отрицания плавно переходил к жестоким сомнениям. – Я там… Ну… Это же так далеко!
– Далеко – это Луна! – отрезал Изя. – А Тель-Авив рядом почти!
– Ой… – мучительное противоборство желаний отразились на лице Альбины. – Ну… Ладно, только…
– Без «только»! – сурово сказал Динавицер. – Едем, и всё!
Соня захлопала в ладоши, наверняка предвкушая месяц свободы и независимости, а ее папа плеснул всем текилы.
– Ну, за плавающих и путешествующих!
– За тебя, Алечка! – прозвенела Рита.
– За мир во всем мире! – постановил я.
Рита рассказывала, что, когда я «сливался в экстазе» с Наташей, выглядело это странно – наши тела почти не шевелились, лишь мелко подрагивали. Маленько напрягались мышцы, иногда чуть сгибались ноги в коленях или елозили руки. Глубокое дыхание то учащалось, прерываясь стонами, то стихало.
Двоих как будто качало на волнах нирваны. И только мозг неистовствовал, гоняя Силу от чакры к чакре.
Забавно, что при этом мы вовсе не выпадали из реальности. И слышали всё, и видели. Просто закрывали глаза, дабы не отвлекаться на окружающий мир…
…Я разжмурился первым. Лицо Инны круглилось совсем рядом. Ее ресницы трепетали, словно у заснувшего дитяти.
Отлепив ладонь от круглой, налитой груди, я огладил Инкины растрепанные волосы. Женщина вздохнула, и открыла глаза. В их влажной синеве дрожала блаженная мольба.
– Мишенька… – слетело с сухих губ.
Я тут же накрыл их поцелуем. Ощутив игривое касание Инкиного язычка, вернул ладонь на старое место, вдавил набухший сосок в атласную тугость. На сквознячке таял терпкий запах «молодильного зелья».
– Нельзя же долго… – задышливо прошелестел ласковый укор. – Ай… Мишенька, не выходи… ладно? Побудь еще, просто так…
– Ладно.
Долгая весенняя ночь темнела за окнами, помаргивая яркой звездочкой. Дверь в Инкину комнату я прикрыть забыл, и ощущал, какая тишина зависла в доме – ясно различалась энергичная поступь Коши. Блеснув зелеными зрачками, кот шмыгнул на галерею.
– Мне так хорошо с тобой… – нежный шепот развеял безмолвие.
– Мне тоже.
– А мне все равно хорошее! – хихикнула Инна. – И, вообще, всё прекрасно! И в театре, и в кино… А самое прекрасное – здесь, в твоем доме…
– В нашем доме, – мягко поправил я.
И уловил сладкую улыбку.
– Ну, всё, Мишенька… А то Рита заждалась уже. Ай…
Полегонечку освободясь, я присел на краешек узкой, «девичьей» кровати.
– Спи. Сегодня не вставать.
– Ага… Мишенька… Я тебя очень, очень люблю!
Лунный свет выбелил нагое женское тело, оттенив влекущие западинки. Опираясь ладонью о вздрагивающий живот, я дотянулся до Инкиных губ.
– И я тебя.
Было ли мое признание честным? Или мне всего лишь хотелось красивой правды? А, может, я просто надеялся, что когда-нибудь главные слова станут созвучны реалу?
Чтобы смазать возвышенность момента, я пощекотал Инке гладкий лобок. Женщина захихикала, поджимая колени, и луна окатила стройное бедро голубым сиянием. Картинка!
Покинув Инкину спальню, я тихонечко прикрыл за собою дверь.
Под «читку» Гайдай приспособил съемочный павильон номер восемь. Сегодня обширное помещение пустовало, и даже декорации были разобраны.