Валерий Большаков – Танкист №1. Бей фашистов! (страница 29)
– Да нет, – откликнулся, наконец, тот. – Микрофон искал, как дурак. Забыл, что тут эти… ларингофоны.
– Действуй.
– Есть!
– Огонь!
Рявкнула пушка, звон в ушах заместился звяканьем гильзы. Заработало два вентилятора – вытяжной и нагнетающий.
«Прелесть!»
– Огонь!
Первый снаряд поразил «тройку», пробив той корпус. «Тройка» заскребла гусеницами, развернулась, словно подставляя борт, и замерла.
Было видно, как открываются люки и немецкие танкисты вываливаются в снег.
– Добавь осколочным!
– Есть!
Второй бронебойный угодил в «четверку», что перла на левом фланге, но чуток не туда – снаряд расколошматил ей ведущее колесо вместе с гусеницей. Называется – приехали.
А вот осколочно-фугасный упал хорошо, как надо, накрывая и бегущих танкистов, и прореживая цепь мотострелков.
– Бронебойный!
– Готово!
– Огонь!
Танк содрогнулся, посылая горячий подарок немецкому «панцеру». Немцы огрызались, но позиция у Репнина была получше. А потом подключились зенитчики – два орудия из четырех стали бить по «доблестному вермахту».
Репнин связался с Милевским:
– Алё, боги войны!
– Батарея слушает.
– Привет, батарея! Как жизнь?
– Хреновато. Ранило вот.
– Эк тебя…
– Я Серкова поставил командиром, он у нас замещает политрука. Человек стоящий.
– Понятно. Мы сейчас пошалим немного, а вы там, наверное, все внимание воздуху. Вроде как летит что-то с крестами. Бомберы, скорей всего.
– Видим, видим!
– Удачи. Взвод, слушай мою команду! Выдвигаемся вперед и разъезжаемся. Борта не подставлять! Маскируемся за дорожной насыпью, и, вон, где холмики…
– Бугорки… – проворчал Бедный.
– Разговорчики в строю! – весело парировал Репнин. – Вперед!
Танк взревел, одолевая бугор, и скатился по пологому склону.
– Бронебойным!
– Готово!
– Огонь! Дорожка!
Взвод выпустил три снаряда, и два из них нашли свои цели – танки не раскачивались на пружинной подвеске, шли ровно, и пальба на ходу удавалась куда чаще, чем раньше.
– Осколочный!
– Есть! Готово!
– По пехоте – огонь!
– Выстрел!
Капотову удалось подбить еще один «Т-IV» – снаряд почти снес башню. Та перекосилась, открывая нутро, и Николай вбил туда осколочный – снаряд лопнул на броне, но фонтан огня и хорошая порция горячих, рваных железяк сделала свое дело.
Из щели ударило встречное пламя, превращая боекомплект в огненную погибель для экипажа.
– Воздух!
Земля вздрогнула, ощутимо шатнув «тридцатьчетверку», и сразу же еще один сильный вздрог.
– Бомбами лупят!
– Иваныч!
– Смотрю я, смотрю…
Механик-водитель повел машину зигзагом к небольшим холмикам, что выпирали из снега между советскими и немецкими танками.
Не холмикам даже, кучам скорее. А все ж…
– Есть! Сбили один!
Геша глянул в перископ. Один из кривокрылых «Ю-87», выходя из пике, поймал зенитный снаряд – кабина в одну сторону, кувырком, а все остальное плюхнулось в снега и рвануло.
Сумерки сгущались, а немцы не знали угомону. Наверное, их влекли протопленные избы Михайловки.
Иногда потемки расчерчивали красные рваные шнуры трассирующих пуль. Снаряды рвались клубами огня, выхватывая из темноты круги грязного снега.
Репнину удалось связаться по радио с комбригом. Доложив обстановку, спросил:
– Жду приказаний, товарищ генерал-майор!
– Приказ один, товарищ Лавриненко, – биться! До последнего снаряда, до последнего патрона!
– Есть биться!
Потянулись долгие, изматывающие часы ночного боя. Борзых стрелял экономными очередями, но часто, «подметая» бугорчатые снежные наносы. Снаряды тоже расходовались без счету – Фролов стрелял веером, рассылая осколочные. Те косили пехоту – и высвечивали серые глыбы танков.
И тогда уже Федотов заряжал бронебойным. Пальба шла «по памяти», но, если быстренько прицелиться, навести, то попасть можно было. И попадали.
Особенно удачными были те попадания, когда вражеский танк загорался – огромный костер давал неплохое освещение.
Лишь поздно ночью наступило некое затишье.
– Прогуляюсь, – сказал Репнин.
Осторожно отворив люк, он вылез, ступая по остывающей броне – дизель заглушили, чтобы не выдавать танк шумом.
«Хорошо, что ПНВ[24] пока не в ходу…»
– Стой, кто идет? – послышался из темноты строгий, вздрагивавший голос.
– Свои. Серков где?
– Тута я. Товарищ Лавриненко?