Валерий Большаков – Супердиверсант Сталина. И один в поле воин (страница 18)
Рвануло. По звуку – «лимонка». Еще одна…
А вот и «монка» рванула, швыряя убийственные гайки и шарики из старых подшипников. Гутен морген!
Саня поднялся, «убирая постель» – ворох лапника. Пора проводить дядей из СС. Вечерняя программа выполнена, а на утро у них другое задание – найти и уничтожить проводников из хохляцких «лизунов», языки стерших об арийские задницы.
В принципе, Творогов ничего против украинцев не имел, даже наоборот. Тот же Судоплатов родился на Украине. И что?
Комиссар даже как-то поспорил с Миколой, сказав, что нету такого народа – украинцы. Приходько удивился, обиделся даже – он же есть! А Павел Анатольевич ему и говорит: «Мы все одной крови – русские, украинцы, белорусы. Это враги нас поделить решили, поляки да германцы всякие. А мы все – один народ, Россия Великая, Малая и Белая. Вон, хотел Петлюра «самостийну та незалежну» Украину основать. Не вышло. Теперь Бандера за то же взялся и тоже немцам прислуживает. Не выйдет у него ничего! Какая самостийность? У нас, вон, в Кирове, тоже смешно разговаривают, так что ж теперь, вятским тоже свое царство-государство городить?»
Микола задумался. Дюже он поляков не любит, а немцев еще больше…
Творогов медленно крался за спинами эсэсовцев. Прозвучало еще несколько взрывов, но карателей это не остановило. А партизаны на это и не рассчитывали. Тут главное – сбить настрой, показать, кто в доме хозяин.
Ничего, скоро второй акт спектакля. Впереди тянулся не слишком глубокий, но очень длинный овраг, заросший мелким ельником. После сильных дождей по нему шурует ручей, а сейчас сухо. То есть сыро, конечно, но ноги не промочишь.
Зато Гнилая балка – лучшее место для бомбежки. Лес бомбить – только боеприпас тратить. Балка – иное дело. Одни эсэсовцы спускаются, другие поднимаются по противоположному склону – даже залечь не получится, все равно достанет фугаска!
Творогов стал смещаться вправо, высматривая Хосе Гросса. Этот испанец – большой спец по всему, что взрывается. С ним в паре шагает Толя Капчинский, а у него рация.
Хосе первым заметил Творогова – прижавшись к дереву, он поднял руку. Вот он я!
– Толян здесь?
– Si!
– Туточки я.
– Готов?
– Всегда готов!
Саня прикинул, что немцы вряд ли прибавят ходу, осторожничать станут. Стало быть, доберутся до Гнилой балки где-то через пятнадцать-двадцать минут. Так и сообщим…
Так и сообщили.
Каратели, выйдя на край обрыва, внимательно осмотрелись, а затем послали вперед «группы захвата» – пулеметчиков с автоматчиками, человек по пять в каждой. Они живо спустились на дно оврага, поднялись по противоположному склону и засели, охраняя пути перехода. Их было пять или шесть, этих самых путей – немцы спускались по одному, поднимались… Это могло растянуться надолго, и число троп увеличили.
Почему они все сразу скопом не ринулись – это надо было у немцев спрашивать…
Творогов прислушался.
– Гудёт, однако, – подал голос Ларин.
Саня поднял руку в предостерегающем жесте – для того, чтобы говорить в составе опергруппы, достаточно жестов. А ведь и верно, «гудёт».
Знакомый низкий гул приближался, наплывая на лес. Немцев он нисколько не испугал, они тоже узнали звук работающих моторов «Юнкерсов-88».
Гнилая балка открывалась небу, была вся на виду, и пилотам было нетрудно сориентироваться.
Первый из «Юнкерсов», показавшийся из-за леса, описал дугу виража и пошел вдоль оврага.
Как открылись люки, Творогов не рассмотрел, но черные капочки бомб увидел – они падали и падали, вот уже и зловещий свист донесся…
Эсэсовцы не понимали сути дела до самого последнего момента, а когда поняли, было уже поздно. Первые бомбы разорвались на склоне Гнилой балки, выбрасывая в сторону вихри дыма и комков земли. Грохнуло.
Творогов, засевший за толстым сосновым стволом, расслышал мгновенное зудение осколка, срубившего веточку высоко над его головой. Но это был шальной кусочек металла, залетевший выше кручи, а основная часть стали разящей рубила и терзала плоть на обоих склонах оврага.
Разнесся дикий крик, но глас человеческий тут же пропал, задавленный множественным грохотом. Земля вздрагивала и сотрясалась. Творогову был виден край балки – над нею вздымались облака дыма и пыли. Каждый новый взрыв пронзал «общую» тучу вспышкой огня, и дыбился громадный сноп разлетавшихся камней и земли.
Бомбардировка кончилась так же внезапно, как и началась. Ветер еще сносил сеявшийся прах по оврагу, а уши словно отказывались слышать иные звуки, кроме грохота и грома.
Или не было других звуков? Исконные лесные обитатели, пичуги да зверюги, попрятались и вылезут не скоро. А человеческая порода, видать, тоже вспомнила о родстве своем с братьями меньшими – тишина стояла полная.
«Может, немцев всех поубивало? – подумал Творогов и покачал головой. – Это вряд ли. Их явилось сюда несколько тысяч, маловато будет одной бомбежки».
Ага, ожили вроде – до его слуха донеслась негромкая команда на немецком. Интересно, дяди из СС и теперь не откажутся от наступления? Хм. Вроде как пошли вперед… Упорные.
«Шнелле, шнелле!»
Ага, это мы понимаем. Торопятся. Это правильно. Чем быстрее дойдете, тем быстрее вас похоронят…
Александр выбрался к самому оврагу, выглянул. Каратели поспешно взбирались по склону, изрытому бомбами. А трупов…
И это еще, наверное, не все. Вон сколько оползней. Надо полагать, многих засыпало. Да, пышные у вас похороны вышли, ничего не скажешь. С салютом.
Выждав, Творогов с товарищами пересек Гнилую балку, чье название вдруг стало «говорящим», и двинулся следом за недобитками из СС. По дороге он подобрал пять или шесть полных магазинов для «Шмайссера» – как раз хватило заполнить все кармашки на разгрузке.
Еще одно изобретение комиссара, хоть Павел Анатольевич и открещивается. Очень удобно, все под рукой и не тяжело. А то раньше весь пояс, бывало, обвешаешь сумочками да подсумками.
Удобно.
Обернувшись, Александр поманил Толика. Тот подполз, поправляя наушники.
– Сообщи нашим, что немцы перешли Гнилую балку. Бомбежка удалась.
– Понял.
Капчинский завозился, забормотал условные фразы, а Творогов в это время соображал, как ему лучше поступить. Так и брести следом, приглядывая за фрицами? Или собраться, да и нанести удар по какому-то из флангов?
ОУНовских проводников опергруппа уничтожила не полностью, но если положить всех карателей, то среди них будут и искомые бандеровцы. Или мельниковцы. Да один черт…
Немцы подходили к первой линии обороны, их ждали колючая проволока, минные заграждения, партизанские дзоты.
И тут у Саньки мелькнула идея. Задание свое опергруппа выполнила, так почему бы не поучаствовать в новом представлении? Немцы начнут штурмовать полосу обороны, а мы по ним ударим с тыла!
Опергруппа всем составом дружно проголосовала «за».
Как ни осторожничали каратели, а не убереглись. Первыми сработали «монки» с электродетонаторами. Партизаны, засевшие в блиндажах, дождались, пока немцы достаточно продвинутся вперед, и провернули ручки «адских машинок». Мины сработали штатно, выкашивая врага по разным направлениям.
Лес моментально наполнился дымом, грохотом, криками боли и страха. И все же хваленая прусская дисциплина удержала гитлеровцев от поспешного бегства.
Каратели продолжили наступление. Видимо, надеясь быстренько разбить «русски мужик» и занять партизанские землянки. Вот только партизаны были против.
Как только зазвучали отрывистые звуки выстрелов из винтовок, немцы будто вдохновились – наконец-то видимый враг! И ринулись в атаку.
Их разбег притормозил ряд кольев с колючей проволокой – и тут же ударили пулеметы. Атака захлебнулась.
И тогда Творогов дал отмашку. Закидав немецкий арьергард гранатами, опергруппа открыла огонь из «шмайссеров».
Разведчики-диверсанты мелькали среди деревьев, словно лесная нечисть, порождение дебрей. Никаких тебе ватников, сапог, ушанок – привычный образ русского партизана размывался.
Немцы отстреливались, хотя толком не понимали, по ком же они ведут огонь.
Сменив третий по счету магазин, Творогов переместился к Ивану. Тот не изменял винтовке «маузер». Стрелял и приговаривал:
– Пошто сюда явилси? Пошто нашу землю топчешь, собака германская?
У Ларина просто не бывало промахов, каждый патрон, им израсходованный, означал очередную смерть для немецкого оккупанта.
И лишь теперь немцы сдались. Знакомая, такая понятная для русского уха фраза зазвучала по всему лесу, исторгаемая с чувством, разносимая эхом:
– Гитлер капут!
Из записок П. А. Судоплатова: