Валерий Большаков – Спасти СССР. Легализация (6-я книга) (страница 2)
Уже заканчивая письмо, я вздрогнул, услышав лязганье замка. Гулко дрогнула дверь, и по коридору разнеслись девичьи голоса.
Ругаясь шепотом, я живо собрал бумаги и запихал их в портфель. Содрал перчатки и сунул туда же.
«Напугать, что ли?» – подумал мстительно и, крадучись, вышел в коридор.
Перед зеркалом прихорашивалось двое красоток – Маринка Пухначёва и Тома Гессау-Эберляйн. Обе в тоненьких свитерках и коротких юбках, вот только, к сожалению, дефилировать голоногими было явно не по погоде, и девчонки натянули «обтягушечки» – то ли теплые колготы, то ли прообраз леггинсов – да еще и заправили их в войлочные сапожки с вышивкой…
– Ага! – сказал я очень страшным голосом.
Марина взвизгнула, роняя пальто, а Томочка застыла, резко повернув голову – грива темных волос метнулась пружинисто и качнулась обратно. Широко раскрытые глаза глянули без испуга, но смятенно, с опаской и готовностью, и тут же просияли неземным светом.
– Андрюша!
Девушка бросилась ко мне, прижалась радостно, а Марина, краснея, наклонилась за пальто, и смущенно выговорила, разгибаясь:
– Напуга-ал!
– То-то! – фыркнул я, легонько притискивая Тому за плечи. – Будете знать, как гулять одним!
– Мы не гуляем! – возмутилась Пухначёва. – Мы по делу! Да, Том?
– Ага! – охотно подтвердила Мелкая. И она не подняла на меня глаза, как бывало раньше, а просто повернула голову – мы с ней сравнялись в росте.
– Там почты много пришло, – деловито излагала Марина, закидывая косу за спину и поправляя челку. – Из других клубов, тоже, как наш. Целый мешок писем! Даже из Керчи было… Надо же ответить!
– Всё с вами ясно… А Сёма где?
– А мы с ним поругались! – беззаботно ответила Пухначёва.
– Серьёзно? – огорчилась фройляйн, немножко теснее прижимаясь ко мне.
– А! – легкомысленно отмахнулась Марина. – Завтра помиримся!
– Вот видишь, Том, – заговорил я наставительно, – какими жестокими бывают девушки! А бедный Сёма страдает…
– Ничего! – рассмеялась бессердечная Пухначёва. – Ему полезно!
Напевая, она удалилась в общую комнату, а Тома, проводив ее глазами, снова уставилась на меня, чуть отстраняясь.
– Ты только вернулся, да? С самой Кубы?
– Вчера прилетел. – Я мягко улыбнулся. – А ты откуда знаешь про «саму Кубу»?
– А к нам Светлана Витальевна заглядывала, с маленьким! Ну, и рассказала… – фройляйн смешливо фыркнула: – По секрету! А ты… Когда мы тут, в коридоре, стояли… Почему… – Она не стала по-девичьи надувать губы, зато в черных глазах заметался, разгораясь, жаркий опасный блеск. – Почему ты меня… не поцеловал?
Услада мурашками прошла по телу, выступила румянцем – я чувствовал, как затеплели щеки.
– Марины постеснялся! – вздохнул покаянно.
– Но ты хотел? – с ласковой настойчивостью шепнула Тома.
– Очень! – чистосердечно признался я.
Девушка залилась счастливым хрустальным фонтанчиком, и стыдливо опустила вздрагивающие ресницы.
– А Марина знает… – затрудненно выговорила она. – Спрашивала даже, было ли у нас с тобой… что-нибудь…
Тихонько ойкнув, Тома закрыла лицо руками, словно пригашая румянец. Я бережно охватил пальцами тонкие запястья, и переложил теплые девичьи ладони себе на щеки.
– Томочка, ты прелесть! – выговорил задушевно. – Чистейшая!
Из общей комнаты, развеивая романтическую ауру, донесся бурчливый Маринкин голос: «Понаставят тут… Понаставят… А ты убирай за ними!»
– Пойду, помогу! – засмеялась «Мелкая», неохотно освобождаясь. – А ты долго тут будешь?
– Пока не напишу письмо, – сказал я значительно.
– Ой, а я тогда сброшу! – обрадовалась Тома. – Да?
– То-ом! – послышался жалобный зов.
– Бегу-у!
Я вернулся в «библиотеку-лабораторию», натянул перчатки… Пока доставал недописанное послание, листал, да перелистывал, собрался, отрешаясь от земного. И мысль, зудевшая с самого утра, выплыла из тумана сознания, очертилась во всей своей неприглядности.
Кисло поморщившись, я вывел пятый пункт.
Дописав, я аккуратно сложил листы, втиснул письмо в конверт, заклеил, надписал адрес… И повеселел.
Разумею прекрасно, что изменился лишь состав Политбюро, а люди остались теми же. И все-таки жила во мне надежда на лучшее, жила и никак не хотела почить.
Конечно же, было понятно – итоги моего вмешательства станут видны еще очень нескоро. Ведь речь не о том даже, чтобы спасти «первое в мире государство рабочих и крестьян». Государство уберечь как бы не проще всего – развивай экономику по уму, не давай элитам воли разлагаться и деградировать, да смазывай вовремя социальные лифты, чтоб не заржавели.
Цель, однако, в ином – вернуть СССР утраченный смысл! Обратить понятие «советский народ» из лозунга в элементарную житейскую истину. Не позволить атомизировать общество, превращая его в тупую и послушную… пардон, в «свободную и демократическую» толпу индивидуалистов.
А вот это всё потребует времени – жизни двух поколений, как минимум. Жернова богов мелют медленно…
– Дюш, я пошла! – долетел звонкий голос Марины.
– Пока! – крикнул я, подхватываясь. Хлопнула дверь, пуская отгул по коридору. – То-ма!
– Я здесь! Ты… всё уже?
Фройляйн в накинутой куртке, помахивая модной холщовой сумкой с бахромой, заглянула ко мне.
– Всё! – выдохнул я, чувствуя легкую опустошенность, словно вложил в конверт чуточку души.
– Давай письмо! – Тома напустила на себя дитячью деловитость.
– Только в перчатках бери.
– Ага! Я осторожно…
Девушка засунула письмо в сумку, а я, как будто предощущая вину, сказал, хоть и терял уверенность с каждым словом:
– Том… Может, поехали вместе? Ко мне… К нам! Мама будет рада…
– Андрюш… – Томин голос истончился и задрожал. – Спасибо, но… Да ты не волнуйся, – заторопилась она, смаргивая слезинки, – Софи будет жить со мной до самой свадьбы! Смешная такая…
Кляня себя за длинный язык, я пошел обнимать и утешать. Всхлипнув, девушка уткнулась в мое плечо.
– Ты не думай, я сильная, – бормотала она смущенно. – Просто… Как вспомню маму иногда…
– Дурак! – сморщился я, негодуя на собственную нечуткость. – Болтаю, что попало!