Валерий Большаков – Преторианец. Кентурия особого назначения (страница 21)
– Э-гей! – крикнул он. – Пакор! Артавазд!
А в ответ – тишина… Нет, вот чьи-то шаги! Артавазд?! Мир-Арзал кинулся к рычагу и уперся в него руками и грудью. Жернов пошел легко, зерна не мешали вращению. Да что случилось?!
– Эй! – послышался дребезжащий голос. – Что шумишь, аншахрик?[64]
Мир-Арзал обернулся и увидел Сурхана, человека безобидного, приносившего ему бобы, а по великим праздникам не жалевшего подливки.
– А где все? – спросил Мир-Арзал на ломаном латинском. – Не пойму… Тихо везде. Что случилось?
Сурхан закряхтел и покачал головой.
– Война… – вздохнул он. – Римляне подступили к городу. Хозяина нашего убило – пробило насквозь дротиком из баллисты и пришпилило к старой чинаре…
– Так ему и надо! – вырвалось у Мир-Арзала.
Не думая, он брякнулся на опухшие колени и даже не почувствовал боли.
– Отпусти меня, старик! Не помирать же мне в этой норе?!
– Ты же дэв! – усмехнулся Сурхан. – Чего ж ты не порвал цепи и не снес решетку?
– Да какой из меня дэв… Выпусти!
Сурхан подумал-подумал и рукой махнул. Сходил наверх и вернулся с молотом и клином. Отперев решетку, он склонился над цепью и вставил клин в окову.
– Бей! – приказал он.
Мир-Арзал подхватил молот, размахнулся и ударил по клину. С третьего удара болт лопнул, и Мир-Арзал освободил ногу. А на счет «четыре» он размозжил голову Сурхану, запамятавшему, что дэвов жалеть не стоит.
Наверху Мир-Арзалу пришлось туго – дневной свет резал глаза. Первым делом Джуманиязов, давясь и жмурясь, пожрал черствые лепешки, запивая их теплым вином, оставшимся в кувшине с вечера. Подкрепившись, он быстренько омыл лицо, примерил хозяйские шаровары и какую-то дурацкую длинную рубаху без рукавов – Пакор называл ее туникой.
И только потом отправился вызволять товарищей. Сперва вывел из норы под мельницей Даврона, потом они вдвоем вызволили остальных подельников, прикованных к храмовому колодцу.
– Аллах акбар! – щерил зубы Исмат. – Уа Мир-Арзал расуль Аллах!
– Не богохульствуй! – пробурчал Тураб, расчесывая худые телеса, искусанные насекомыми.
– А нету, выходит, Аллаха! – захихикал Исмат. – И Мухаммед не родился еще!
Шавкат, охая и шепотом бранясь на русском, растирал мозоль на шее, натертую кованым ошейником.
– Неужели все кончилось? – простонал он.
– Все только начинается, братцы-мусульманцы! – ухмыльнулся Мир-Арзал.
– Опять грабить? – упавшим голосом спросил Шавкат.
– Я ж тебе когда еще говорил: без автоматов мы пустое место! Грабить… Прежде чем грабить, ты пойди да выучись мечом махать! Придется нам по новой служить…
– Весь вопрос, – подал голос Даврон, – кому именно? И за что?
– Вопрос в тему! – кивнул Мир-Арзал. – С хозяевами мы точно не уговоримся, но пожаловали гости…
– …Мы им помогаем… – подхватил Даврон мысль вожака.
– …И Рум отсчитывает нам полновесными золотыми! – закончил Мир-Арзал. – Прикинь?!
– Помогаем… – буркнул Тураб. – Это как? Выполним интернациональный долг?
– Ворота откроем! – рубанул Даврон.
– Да ну-у… – протянул Исмат. – Там столько стражи…
– Исма-ат! – ласково сказал Мир-Арзал. – За легкий труд золотом не платят! Все пожрали? Спим до вечера! Из дома не выходить!
Обыскав весь особняк, Мир-Арзал нашел то, что искал, – целый моток прочной веревки, крученной из конского волоса. Намотав ее на тело поверх туники, Мир-Арзал накинул сверху плащ-химатий.
– А не порвется? – боязливо спросил Шавкат.
Даврон презрительно фыркнул.
– Пойду один, – успокоил Шавката Мир-Арзал, – я получше вас шпрехаю на ихней латыни!
Из дома Артавазда экс-дэвы, а ныне беглые рабы не выходили на улицу до сумерек, пока их глаза не перестал резать свет, от которого «дэвы» отвыкли в подполах. А только закатилось солнце, малюя запад в красный и лиловый, Мир-Арзал со всей гоп-компанией покинул проклятый дом, еле подавив в себе желание поджечь его. Нельзя! Незачем привлекать внимание. Но он вернется сюда, когда отопрет римлянам ворота! И тогда он припомнит – всем им!
Растягивая губы в улыбке, Мир-Арзал выбрался за стены квартала и пошагал, пробираясь кривыми улочками к куртине между Южным и Западным бастионами. Даврон бесшумно крался следом, за ним, сбившись в кучку, плелись Тураб, Исмат и Шавкат.
Высмотрев всход на стену, Мир-Арзал сделал знак Даврону, притаился за толстым кривым карагачем и дождался полной темноты.
Римляне не штурмовали город при лунном свете, но парфяне, опасаясь тайных вылазок неприятеля, обходили стены дозором, посвечивая факелами вниз, – не подкрадывается ли коварный враг?
– Сейчас… – проговорил Даврон. – Пусть до той башни дойдут…
Мир-Арзал еле дождался, когда воины с факелами скроются за парапетом западного бастиона, и кинулся на стену по крутым ступеням. Сверху был хорошо виден римский лагерь – там горели костры и шатались длинные тени.
– Во имя Аллаха! – прошептал Тураб, накидывая волосяную петлю на плечи. – Исмат, удерживай конец!
– Пошел я, – глухо сказал Мир-Арзал. – Ждите! Как вернусь, свистну! Вытащите…
Покрепче ухватившись за веревку, он перелез через парапет и повис на высоте пятого этажа.
– О, Аллах!
Переступая ногами в сандалиях по крошащейся стене, Мир-Арзал спустился, поглядел, как веревка уползает наверх, и пошагал к лагерю римлян, сперва полем, затем кривыми переулками рабада.
Ночь была теплая, звезды сияли ярко, чернеющими пятнами выделяя кусты и ямы, но Мир-Арзал все же вздрогнул, когда перед ним, словно из-под земли, поднялся легионер в полном боевом.
– Стой! – рявкнул он. – Куда идешь?
Мир-Арзал поднял руки и сказал спокойно:
– Я из Антиохии, я был у парфян в плену. Я – друг римлян и хочу им помочь овладеть городом!
– Да? – с сомнением протянул римлянин. Посопел и свистнул.
Из темноты вышел еще один легионер и отдал честь первому.
– Проводишь этого в лагерь, – сказал первый, тыча пальцем в Мир-Арзала, – и сдашь латиклавию Квинту Метеллу!
Второй стукнул себя кулаком в грудь и показал Джуманиязову мечом: ступай!
Мир-Арзал пошагал, усмехаясь в бороду.
Подойдя к левым воротам лагеря, легионер сказал пароль, и ему открыли одну из створок. За воротами тянулась прямая и широкая улица, виа Принсипалис, надвое разделяя хемистриги – палаточные ряды, ровненькие, будто по линеечке их вымеряли. Через равные расстояния горели костры, добавляя красный отсвет голубому лунному сиянию. Римляне сидели у шатров, чинили щиты, кололи лучины для стрел, просто чесали языки, попивая кислую поску.[65]
Мир-Арзала проводили в преторий и завели в большой шатер трибуна-латиклавия – так сказать, замполита легиона. Квинт Луций Метелл оказался плотным молодым человеком, стриженным «под горшок» и с пустыми светлыми глазами. Квинт вечно улыбался, кривя мокрые губы в поганенькой ухмылочке живодера. Не дай Аллах попасть к такому на допрос – запытает.
– Кого ты мне привел, Публий? – спросил он.
Мир-Арзал опередил рядового Публия, выпалив:
– Мне нужен ваш самый главный!
– Самый-самый? – заулыбался Квинт, холодно и мертво поглядывая на ночного гостя.
– Да! – храбро ответил Мир-Арзал.
– Ла-адно… – протянул Квинт Метелл. – Только учти: если ты потревожишь сиятельного по пустякам, то умрешь!