Валерий Большаков – Четыре танкиста. От Днепра до Атлантики (страница 46)
Густав спросил. Старый конюший перестал кивать и заговорил негромким скрипучим голосом.
– Они держат ее в винных погребах! – доложил Фезе.
– Веди, – коротко бросил Репнин и велел Климову: – Пошли своих людей, пусть тихо и незаметно уберут всех «гостей».
– Есть!
Отдав приказ, лейтенант догнал группу Репнина – того страховал старшина Родин, бдительный был товарищ.
Спустившись на первый этаж хозпостройки, «большевики» перешли в господский дом. Несколько разведчиков с бесшумными пистолетами шли впереди.
Вот за полуоткрытыми дверями зазвучали пьяные голоса. Два сержанта, подняв пистолеты дулом кверху, распахнули двери и разом переступили порог. Пок! Пок-пок! Пок!
Хлопки выстрелов не воспринимались как угроза, не разносились вокруг. Репнин заглянул в гостиную – трое в форме «зеленых» СС сидели в креслах, развалясь. Остывали.
– Сюда! – поманил Фезе, спускаясь по каменным ступеням вниз.
Еще ниже имелась крепкая дверь, сколоченная из бруса и обитая крест-накрест бронзовыми полосами. Дверь была незаперта.
Климов тихо сказал, обращаясь к Густаву:
– Пойдешь первым. Создавай больше шуму, окликивай, а когда встретишь… ну, кто тут главный, представишься… м-м… Гансом Мюллером. Предупредишь, что на подходе русские танки. Понял?
– Йа!
– Вперед.
«Ганс Мюллер» коротко выдохнул, толкнул дверь и загрюкал сапогами по лестнице, выкрикивая что-то по-немецки. Своих, должно быть, искал.
– Наш выход, – быстро сказал Климов и скользнул в погреб.
В винных погребах было прохладно и сухо, без той промозглой сырости, что свойственна подземельям.
По всей видимости, погреб был выстроен куда раньше усадьбы – каменная кладка, своды, опиравшиеся на короткие толстые колонны, свидетельствовали о глубокой старине, как бы не о XIII веке.
В погребе было светло – на потолке горели фонари, и глухо доносился перестук дизель-генератора. Ряды бочек и стеллажи с уложенными бутылками уходили в недалекую перспективу.
Голоса звучали правее, за рядом колонн.
– За мной! Товарищ полковник, заходите с того края!
– Понял.
Махнув рукой Федотову, Родину и Димитрашу, Геша направился к «тому краю», стараясь ступать неслышно и жалея, что в сапогах.
– А бутылок-то, бутылок… – прошептал впечатленный башнер.
– Цыц! – порекомендовал ему старшина.
Сжимая ППС, Репнин переметнулся к толстой колонне и осторожно выглянул. Он увидел большой массивный стол с прессом, которым запечатывали бутылки, несколько пластов коры пробкового дерева, корзину с готовыми пробками и прочий инструмент сомелье.
За столом сидели несколько чинов СС и парочка в штатском. Надо полагать, штатские были главнее. На повышенных тонах они разговаривали с бледным Густавом, а у стены, прижавшись к холодным камням, стояла девушка в глухом, старомодном платье.
Репнин прикинул, как пролягут линии огня, и решительно шагнул из-за колонны.
Он не побежал, а именно пошел, помахивая автоматом. Такое «явление народу» стало неожиданностью, дав выиграть пару секунд, а когда эсэсовцы потянулись к «шмайссерам», лежавшим на столе, Геша крикнул:
– Фаллен! [35]
Он боялся, что девушка не поймет или не послушается, но фройляйн резко присела и повалилась на пол, так что очередь из ППС скосила троих офицеров СС. Лишь один из них успел схватить «шмайссер», но это ему не помогло – выстрел Климова прикончил эсэсовца.
Штатские моментально вскинули руки. Гитлер капут!
Репнин присмотрелся к одному из штатских.
– Ба! Бригаденфюрер!
Лицо Вальтера Шелленберга перекосилось. Но не от страха, от ненависти.
– Димитраш, а по-немецки ты как?
– Да нормально, товарищ полковник.
– Тогда будешь переводчиком, полиглот ты наш. Климов, этого связать – важная птица!
– А кто это?
– Шеф абвера.
– Ни хрена себе…
Связанных Шелленберга и его спутника усадили к столу.
– Эльза! – воскликнул Густав, бросаясь к любимой. – Милая Эльза! Ты не ранена? Вставай, вставай, моя маленькая Эльза!
Улыбнувшись чужому счастью, Репнин поглядел на Шелленберга. Тот начал что-то говорить уверенным тоном, наверное, требовать уважения к своему чину, но Геша оборвал его речи.
– Надо полагать, решили свалить из Рейха, бригаденфюрер? И не с пустыми руками? Насчет свалить – это правильно, все равно конец. А вот брать чужое – это нехорошо.
Шелленберг стал что-то с жаром объяснять, зыркая глазами по сторонам.
– Говорит, что хотел сдаться советским войскам, – ухмыльнулся Димитраш, – но как раз не с пустыми руками.
– Скажи, что его желание будет исполнено. Федотов!
– Туточки я!
– Дуй к нашим, пускай сюда идут. А Ваньке передай, чтобы связался со штармом – надо сдать важного пленного.
Оглянувшись на воркующую парочку, Геша махнул рукой.
– Пошли, ребята. Мы чужие на этом празднике жизни!
Похохатывая, разведчики зашагали прочь, волоча растерянных штатских.
Шварценштайн они покидали через главные ворота. Димитраш догнал Репнина уже у самого танка.
– Тот, второй, раскололся! – выложил «полиглот». – Говорит, они ждали самолет из Берлина, чтобы ночью перелететь в Швейцарию. Тут аэродром рядом!
– Тогда сориентируй Ваньку! Пусть наши шлют самолет сюда. Встретим!
В тот же день на луг, что за дубравой, сел «Пе-8». Ко времени посадки два «Б-4» уже перевезли ценный груз из заброшенной шахты – тщательно упакованные картины в рамах – из музеев Ватикана, Рима, Флоренции. Геринг был известным «покровителем искусств». Слава богу, еще один «искусствовед» не успел «прихватизировать» полотна.
Расставание с Эльзой фон Люттельнау было очень трогательным – на диво хорошенькая немочка со слезами благодарила Репнина.
– А как же я? – пролепетал Густав Фезе. – Я же… это… враг!
Геша усмехнулся и сказал:
– Иди-ка ты, враг, отсюда и не греши.