Валерий Большаков – Багатур (страница 10)

– Слышь, гугнявый, – ответил ему в тон Олег, – ты вон зендянцу хапнул, а заплатил ли?

Вой оскорбился и потянулся за мечом.

– Олфоромей, – негромко сказал Сухов, и в тот же миг тупая стрела ударила новгородца в шею, рассекая кожу до крови и вырубая добра молодца на счёт «раз». Гугнявый, где стоял, там и упал, выстелился на пороге. Товарищи его растерялись сперва, а в следующее мгновение поперли, памятуя, что штурм и натиск – средство посерьёзнее ума‑разума.

Олег не страгивал коня с места, не слезал с седла, даже меч свой не выхватил. А вот новики выстроились вокруг, в несколько рядов, и только приказа ждали, наложив стрелы, готовясь растянуть тетивы.

– Взялись! – рявкнул Сухов.

Десятки стрел пропели, втыкаясь новгородцам в руки и ноги. Вои спотыкались и падали, летели кувырком по грязному снегу, роняли оружие, сталкивались друг с другом. Лишь один, самый быстрый, самый вёрткий, добрался‑таки до Юрка, робкого, тишайшего мужичка, и всадил в того меч.

– Юрко! – взвыл Олфоромей, бросаясь на выручку с копьём наперевес.

Напор его был так страшен, что наконечник прободал вёрткому и панцирь, и рёбра. Новгородцы застыли в растерянности, а вот новики‑копейщики не дрогнули, мигом окружили «озорников», щекоча тех наконечниками на уровне живота и удерживая на дистанции.

– Юрко! – простонал Лысун и вдруг оборотил к ополченцам лицо, искажённое яростью. – Вы пошто другана моего зашибли?! – заорал он. – Всех перережу! Всем кровь пущу!

– Успокойся, Олфоромей, – твёрдо сказал Олег. – Ты уже взял плату за смерть Юрка, не пачкай душу зазря.

Лысун увял.

– Скидываем оружие и брони! – приказал Сухов новгородцам. – Складываем в одну кучку, а что награбили – в другую. Живо!

Под пение натянутых тетив вои быстро поскидывали дедовские кожаные панцири с бронзовыми накладками, шлемы, мечи, ножи, секиры – всё это звякало и лязгало, а рядышком ложилась груда чужого добра, едва не ставшего добычей. Ткани и меха шелестели и шуршали.

Новгородцы без броней, без оружия, без славы стояли, перетаптываясь и сжимая могучие кулаки. Они поглядывали из‑под нахмуренных бровей, мрачно и тяжело, но уже не полагались на удачу – лучник метнёт стрелу быстрей, им за новиками не поспеть…

– Вон отсюда, – холодно приказал Олег.

– Куда? – просипел гугнивый.

– Да хоть к чёрту.

– Брони наши…

– Были ваши, стали наши.

– Отдай… – засопел новгородец.

– А ты отними, – усмехнулся Сухов.

– Дорогие оне…

– Ещё раз вякнешь, отправишься на Гору босиком!

Гугнивый посопел только перебитым носом, сгорбился, да и побрёл в сторону Верхнего города. За ним двинулись остальные.

Новики расступились, опасливо посматривая на воев, но уже прорезались на их напряженных лицах победительные улыбки. Они‑таки одолели заносчивых ополченцев! Заставили их поступить по‑своему! То‑то будет разговоров, когда они вернутся в родные деревни!

Проводив взглядом удалявшихся воев, Олег повернулся к своим сотням и пальцем указал:

– Копейщики Олфоромея и вы, стрелки… Кто там над вами?

– Станята! – раздался одинокий голос.

– …И стрелки Станяты. Разбирайте брони и оружие, оно ваше. И за просто так никому не отдавайте, разве что за выкуп хороший.

Новики, не веря своему счастью, загомонили, накинулись на кучу амуниции и холодного оружия, быстро и толково поделили – тебе, Станята, эта бронь не по мерке, широк больно. Матерущий, беда! Бери вон ту, глянь, как переливаетсе! Тебе, Олекса, меч и ножны, тебе, Радько, сабля половецкая!

А уж купец едва не плакал от счастья, сапоги Олеговы целовать кинулся.

– Угомонись, – улыбнулся Сухов, – и послушай моего совета – переберись в другое место, со всем скарбом – от греха подальше.

– Так и сделаю! – с жаром уверил его купец.

А новики отправились дальше. У Пирогощи они разняли дерущихся вояк – сцепились новоторжане с переяславцами. Как выяснилось – не поделили серебряные подсвечники, спёртые в Успенской церкви.

– Вот она, феодальная раздробленность, – молвил Пончик назидательно. – У себя дома небось и свечку не стырят, а тут как будто язычники прописаны, тут можно – чужие же все!

– Ты прав как никогда, – согласился Олег и крикнул Олфоромею: – Пусть разуются!

– Да куды ж нам без сапог? – возмутился кто‑то из новоторжан. – Снег же!

– А это тебе епитимья49 такая! Не будешь храмы осквернять. А ну, дуйте отсюда!

Ойкая, кряхтя, матерясь, разутые вояки понеслись к Горе, смешно ковыляя и вздёргивая босые ноги.

Олег объехал всю вечевую площадь, где обычно шёл торг, проверил садики и закоулки за Туровой и Михайловской божницами и уже хотел было вернуться к своим, когда мимо проскакал «чёрный клобук» на сером коне. На мгновение из‑под капюшона выглянуло плоское лицо. Эге… Никак старый знакомый!

– Стоять! – крикнул Сухов, но плосколицый не послушался, свернул в неприметные воротца, за которыми расставлял кривые ветки вишнёвый садочек.

Олег проскакал в объезд – пусто. И тут с соседней улицы выехали двое «чёрных клобуков» – один на чагравом коне, опоясанный по‑воински, с саблей в красных сафьяновых ножнах, а другой… Другой, оседлавший неприметного серого мерина, ехал, сгорбившись, перепоясанный простою верёвкою. Похоже, это не «чёрный клобук» вовсе, а особа духовного звания – из‑под чёрного плаща с пелериной и капюшоном выглядывала белая туника. Надо полагать, монах‑доминиканец.50

Всадники на чагравом и сером свернули и разъехались. Неплохо придумано – мелькнуло у Олега. За двумя монахами погонишься, ни одного не поймаешь.

И Сухов последовал за ехавшим на чагравом. Всадник не оборачивался, пока не завёл Олега на старое пожарище, где переминались кони троих «чёрных клобуков». Засада? Если это ловушка, то он легко – и очень глупо – угодил в неё.

Тут всадник на чагравом обернулся, и Сухов узнал плосколицего.

– Ой‑е! Какие люди! – сказал «монгольский шпион» насмешливо. – Не пойму, урус ты или урум?51

– Я и тот и другой, – ответил Олег. – А ты‑то кто, «копчёный»?52

– Дзе‑дзе, какой отчаянный, – поцокал языком плосколицый.

Трое «чёрных клобуков» – то ли друзья «копчёного», то ли подчинённые, – схватились за сабли.

– Дозволь убить его, Бэрхэ‑сэчен! – воскликнул степняк с длинной бородкой, заплетённой в косичку.

– Не сейчас, Савенч, – остудил его пыл Бэрхэ‑сэчен и добавил что‑то на непонятном, но звучном языке. «Чёрные клобуки» расхохотались и повернули коней.

Покусывая губу, Сухов поглядел им вслед. Странно… Он‑то был уверен, что монах, пересевший на серую лошадь, – это уловка Бэрхэ‑сэчена, простейший способ пустить по ложному следу. А выходит, что его как раз и уводили от бенедиктинца, или кто он там.

– Дело ясное, – проговорил Олег, – что дело туманное…

Глухой стук копыт по мёрзлой земле загулял эхом меж двумя рядами домов, и к Сухову подскакал Олфоромей Лысун. Беспокойство на его лице сменилось облегчением.

– Еле нашёл… – проворчал он и кивнул в сторону отъезжавших «чёрных клобуков»: – А кто это?

– Да так, враг один, – пожал Сухов плечами. – Поехали отсюда.

С вечевой площади новики углубились в переулки, выходившие к замёрзшему ручью, незамысловато прозванному Ручаем, – и на первом же перекрёстке столкнулись с сотней Акуша. Половец осадил коня и крикнул:

– А вы чего здесь?

– Княжью волю исполняем, – бодро ответил Олег, – оберегаем покой мирных жителей.

– Это нам приказано было! – возмутился приятель Акуша по имени Сатмаз, как бы заместитель окольничего. – А вы давайте, мотайте отседова!

– А ты нас прогони, – сказал Сухов с ласковостью в голосе.

Новики, насторожившись было, задвигались посмелее, заулыбались. Акуш, успокаивая грызущего удила коня, похлопал его по шее и заговорил:

– Ты, как я погляжу, совсем страха не чуешь? Не много ли воли взял?

– Мне хватает.

– А почто брони отобрал у новгородцев?