Валерий Бочков – Латгальский крест (страница 9)

Ин-н-га-а-а…

За бесконечность этого «а-а-а» я готов заплатить любую цену, даже жизнь отдать не жалко за этот божественный звук.

Случилось все таинственно, почти волшебно – Господи, да как еще это могло произойти! Мы встретились в новогоднюю ночь – да! – в самые первые часы нового года на льду замерзшей Даугавы под бархатным фиолетовым небом, безумным от россыпи оцепеневших белых звезд.

Вам когда-нибудь доводилось вырваться из дому и пойти неведомо куда, просто шагать, вот так напропалую, в ночь – без цели, без мыслей, без надежды? Ведь не всегда побег имеет пункт назначения, заветный пункт «Б». Иногда суть побега в том, чтобы просто покинуть пункт «А». Иногда этого вполне достаточно.

Мать заснула перед телевизором под «Голубой огонек». Отец отпросился в Дом офицеров еще до ужина. Валета я не видел с утра.

Я встал, приглушил радостную трескотню в телевизоре, допил шампанское из теплого фужера. Выключил гирлянду на елке.

Самые изысканные игрушки, все из Германии – усатый трубочист, Санта-Клаус, выводок румяных Гретхен в кокетливых передниках – висели на виду, на верхних ветках. Наши фонарики, кособокие снежинки и убогие колокольчики были спрятаны ближе к стволу, в пахучей чаще, за мишурой и серпантином.

Надел куртку, вернулся и заглянул в комнату – мать спала, удивленно приоткрыв рот. Ее правая бровь даже во сне оставалась иронично вздернутой, будто качество демонстрируемых сновидений вызывало у нее какие-то сомнения.

Беззвучными шагами вышел за порог, щелкнул замком. По лестничной площадке, перебивая кошачью вонь, плыл румяный дух печеного гуся с яблоками. Наверху хором топали, испуганно звенела посуда. У Лихачевых всегда гуляли с размахом.

Ночь удивила неподвижностью и равнодушным величием. Полная сизая луна демонстрировала свою скучную географию. На сугробах лежали лимонные квадраты окон. Набрав полную грудь воздуха, я задрал голову и выдохнул столб пара прямо в звезды. Мне послышался тихий перезвон – должно быть, так в морозном воздухе замерзает мое дыхание.

Было тихо и безлюдно. Праздник переживал апогей застольной фазы – в полночь веселье выпрет на улицу. С шампанским, водкой, с пальбой из табельных ракетниц, с песнями и тостами.

У дальнего подъезда, в желтом конусе фонаря, курили три девчонки, чуть старше меня – в нарядных платьях, с голыми ногами в летних туфлях, одна уже здорово напилась. Я узнал Дронову и повернул в другую сторону.

Споро шагая по скрипучему снегу, я погружался в темень – сливался с чернотой, делался ее частью – и снова выныривал в следующей луже света, скупо разлитого уличной лампой. Так – то исчезая, то появляясь – я плыл сквозь ночь. С правой стороны призрачно белело замерзшее озеро, слева чернел парк.

За стволами лип, словно разгорающийся пожар, сиял замок. В Доме офицеров гульба шла на всю катушку. Люстры сияли в высоких окнах, свет горел везде – в «Охотничьем зале», «Малиновом», в бильярдной, даже в библиотеке. Музыка громыхала, но вдруг оборвалась – тут же все зааплодировали. Раздались крики «ура». Воодушевленный оркестр вжарил с новой мощью. Кто-то азартно запел в микрофон.

Я дошел до реки, оглянулся. Над парком тлело зарево, музыка теперь бубнила, как через подушку. Военный городок остался позади. Позади остались распахнутые кованые ворота с жестяными звездами и пустая караульная будка – контрольно-пропускной пункт гарнизона. КПП. Охрана появлялась там лишь при инспекционных визитах столичных генералов.

С высоты берега замерзшая река казалась идеально плоским полем, уходящим в бесконечность. Луна перекочевала к западу и висела над ледяной равниной как очень правдоподобный атрибут декорации. Этой ночью, однако, бутафоры явно перестарались – их луна получилась явно лучше настоящей. Уж точно ярче и круглее.

Снег будто светился изнутри, как холодный фосфор на циферблате сероглазовских часов. Тени – ультрамариновые и плотные, в их четкой графике тоже угадывалась какая-то фальшь. И уж совсем театрально выглядел латышский берег – заснеженный костел, острые крыши, дымок из труб, идеально прямыми лентами уплывающий к звездам. Просто открытка – жемчужный перламутр да фиолетовый бархат – «Рождество в Баварии».

Прямые, как по линейке, тропинки соединяли наш и латышский берега. Латыши в гарнизон забредали редко, следовательно, тропы были славянского происхождения. Тропинок было три. На нашей стороне, начинаясь из одной точки, они расходились лучами к противоположному берегу.

Самая протоптанная широкая дорожка вела прямиком к костелу. Колокольня одиноко белела на круче, втыкая стальную иглу в ночное небо. За неимением в округе православного Христа жены летчиков ставили свечки католическому Спасителю – чего уж там, на безрыбье-то? Иисус – он и в Африке Иисус.

Свечки ставили перед боевыми учениями, перед испытанием новых машин и компонентов, перед ночными полетами. Приходили тайком, надвинув платки на глаза, подняв воротники до носа. Ставили свечки за безбожников-коммунистов, за своих красных соколов, а после на коленях в темном углу бормотали: да будет воля твоя, Господи, мой Бог, направь шаги наши и обереги от напасти, пошли благословение и милосердие ныне, и присно, и во веки веков – аминь!

Вторая тропа вела к ликеро-водочной лавке. Винный отдел имелся и у нас, в военторге, но все прекрасно знали, что сведения о приобретении алкогольных напитков крепостью выше тридцати градусов педантично фиксируются завмагом Риммой Павловной, рыжей кубышкой с конопатой грудью необъятных размеров в глубоком декольте белого халата, и передаются прямиком Женечкиному папаше, начальнику особого отдела майору Воронцову. Явно цитируя отца, Женечка важно замечал: «Полезной информации много не бывает».

Третья тропа вела куда-то на латышскую сторону, на самую окраину города.

Хмель от шампанского выветрился, оставив во рту леденцовый привкус и необъяснимую грусть где-то под горлом. Удивительно, но я с точностью мог определить местонахождение этого странного чувства.

Некоторое время я стоял на взгорье, разглядывая странный радужный круг, что сиял ореолом вокруг луны. Протер кулаками глаза, пытаясь понять, мерещится мне это сияние или я действительно стал свидетелем какого-то космического явления. Зажмурился, потом открыл глаза. Радуга не исчезла.

Спуск к реке был раскатан санями и подошвами до стального блеска. Загадав, что если мне удастся скатиться на ногах и не упасть, то все будет хорошо – что именно, уточнять не стал даже мысленно, – я разбежался и, раскинув руки как крылья, понесся вниз.

Спуск с горы целиком зависит от уверенности в себе. Падение – результат твоего страха. Почти всегда. Почти – лед на излете горы был протерт до песка – и я на всей скорости, влетев на плешь, чуть не грохнулся. В последний момент грациозное скольжение сменилось неуклюжим бегом. Но главное – я остался на ногах. Значит, все будет хорошо.

Третья тропа вела на самую окраину, там начинались заброшенные сады. Дальше, за Змеиным ручьем, где сгоревшая мельница, лежало клеверное поле. Поле упиралось в сосновый бор. Через поле, через бор мы летом добирались до Лаури – большого лесного озера с белым песком и ледяными ключами. Вода в нем прозрачна, как стекло. На берегу озера стоял хутор, где жил старик Эдвард с двумя злющими волкодавами. У старика все лицо было в шрамах – говорили, от пыток. То ли это немцы его так, то ли наши. А может, «лесные братья» – те вообще зверьем были, знали, что всем им крышка, вот и лютовали под конец. К слову, последнюю банду в нашей округе ликвидировали как раз в год моего рождения. Шестнадцать лет назад.

Я выбрал третью тропу. Даже не выбрал, просто пошел. Моя смешная тень бодрым карликом шагала справа. Радужный нимб вокруг луны куда-то исчез, да и сама луна стала как-то меньше, будто сдулась. На той стороне я заметил человека: фигурка двигалась навстречу по моей тропе.

Мы встретились на середине реки. Узнал ее я издалека, ту рыжую лисью шапку, что видел на горе. Странно, но я даже не очень удивился. Кажется, она тоже. Прежде чем мне пришло в голову, что сказать, она подняла руку в толстой варежке. И махнула: «Привет!» Это были белые варежки, грубой деревенской вязки.

– Привет! – ответил я, отступая в снег.

Не сбавляя ходу, она прошла мимо. Мельком взглянув на меня, зашагала дальше к нашему берегу. Я догнал ее.

– Погоди, – поймал ее за рукав.

Она повернулась, оглянулась без удивления или испуга. Как тогда летом, на острове. Те же глаза – насмешливые ледышки.

– Погоди… – повторил я.

На этом мои слова кончились. Зря, эх, зря я вспомнил про лето! Я стоял с раскрытым ртом, чувствуя, как разгорается лицо; все румяные изгибы ее тела, невинный загар бесстыжих ляжек, даже тайный знак – изумрудный зигзаг на ноге – все отпечаталось в моей памяти с подробностями профессиональной фотографии. Даже та зеленая молния…

Она усмехнулась – наверняка тоже вспомнила остров. Я смутился еще сильнее. Нужно немедленно что-то сказать, иначе она снова уйдет. Но что? Что?

– Как тебя зовут? – спросил я.

Она варежкой поправила шапку. Разлапистая ушанка была ей явно велика. Такими шапками торговали латыши-браконьеры, называя их на финский манер «турмалайками». Потом, нагнувшись, рукой написала на снегу четыре буквы. Четыре заглавных буквы латинского алфавита.