Валерий Бочков – Латгальский крест (страница 12)
– Ну метет! Доннер веттер! Видимость – три нуля! – Он бодро снял мотоциклетные очки и стал похож на енота. – А что у нас тут случилось? Погром?
Мы втроем сидели на полу прихожей. Вокруг, в лужицах растаявшего льда, валялись обрывки полиэтиленовых пакетов, куски марли, ваты, лыжные палки, скомканные пальто, куртки и шапки.
– Сережа, – мать укоризненно поджала губы. – В такую погоду? Ты же обещал…
– Маруся, – отец сбросил краги на пол, молитвенно сложил ладошки, – клянусь! Димка хотел подбросить, а я туда-сюда… сама понимаешь. Закрутился! А тут свистуны мряку кинули…
Он говорил своей обычной скороговоркой, посмеиваясь и шутливо щурясь.
– Мишка Куцый блуданул, представляешь, на лампочках едва вытянул. Я пока своим ЦУ выдавал…
Мать молчала, поджав губы.
– Ну и вот… – Он запнулся, серьезным голосом добавил: – А дорога, Маруся, дорога вполне приличная, кстати. Почти не ведет. Только… только вот не видно ни хрена! На ощупь едешь!
Отец захохотал, вдруг осекся.
– А кто эта прелестная фройляйн? И что происходит с ее ногой? Это мой оболтус травмировал вас?
– Это Инга, папа.
– Да я вижу, что не Дуся. – Он снова довольно хохотнул. – Вы с моими прохвостами учитесь?
– Сережа!
– Прохвосты – пусть девушка знает! Лентяи и обормоты! Особенно этот, художник…
– Пап…
Я почувствовал, как мое лицо начинает краснеть.
– Рядовой Краевский, доложить обстановку! – гаркнул батя; он явно вошел в раж, и теперь его уже было не остановить. – Что и как? А главное – почем?
Только тут до меня дошло, что отец навеселе. Подшофе, как он называл это состояние. Мать тоже заметила. Она устало поднялась и, шаркая тапками, направилась в спальню.
Отец сник. Погас, будто выключили ток. Проводил ее взглядом, повернулся к Инге и спросил:
– Ты где живешь? На той стороне?
Она кивнула.
– На мотоцикле не боишься?
– Нет.
– Чиж, помоги фройляйн встать.
9
В то утро даже снег скрипел по-особенному.
Инга шагала рядом, тесно прижавшись. Она все еще прихрамывала и держалась за мой локоть. Никогда не думал, что ощущение чьих-то пальцев на предплечье может привести меня в состояние умильного экстаза. Наверное, я даже улыбался.
Школу отменили – мороз под утро опустился ниже тридцати. Пустое небо холодно синело кобальтом. Голые липы блестели хрупкими ветками, как будто деревья были выкованы из сияющей стали. За липами пряталось низкое солнце, снайперски пуляя в нас острыми лучами. Было очень тихо. Шарф Инги от ее дыхания оброс мохнатым инеем. На ресницах тоже белел иней.
– Такая кличка. Обидно… – C каждой ее фразой сквозь шарф вырывалось белое облако, похожее на папиросный дым. – Вот я перестала совсем. Не говорила. Стыдно… как это, когда стыдно?
– Стеснялась? – подсказал я.
– Стеснялась. Да и потом еще оставили на второй год.
– А из-за чего? – спросил я. – Когда это началось?
Инга пожала плечом. Лисья шапка, надвинутая до самых бровей, поседела от инея.
– Маленькая совсем была… – Она замолчала, потом продолжила: – Испугалась. Испуг сильный. От такого произошло. Дедушка отвез в Даугавпилс, там больница такая. Они лечат.
– Как лечат? Чем? Уколы? Таблетки?
– Нет. Упражнения разные. Музыку громко включают, заставляют говорить еще громче. Стихи тоже. Трудно очень.
Снег сверкал, точно был посыпан дробленым стеклом. Наши тощие долгие тени, будто цапли, вышагивали сбоку. Тени были ярко-сиреневого цвета.
– А чего ты испугалась? Ну, тогда…
Инга не ответила, ее крепкие пальцы сжали мой локоть. Мы шли молча, потом она сказала:
– Мама добрая твоя. И красивая тоже. Спасибо говори ей, ладно?
Я удивился, но кивнул.
– Ладно. А папаша как тебе?
Она кивнула.
Все было очень хорошо. Мимо изредка проплывали хрупкие на вид и седые от инея автомобили. Шоферы не гнали, похоже, они сами не верили, что в такой мороз можно ездить. А может, никаких шоферов в кабинах и не было. Все окна были выбелены инеем. Урча прополз автобус – слепой корабль-призрак, плывущий из ниоткуда в никуда. Из выхлопной трубы валил густой белый дым. Он тяжко лип к сизому асфальту, как утренний туман.
Нас обгоняли редкие прохожие. Энергично скрипя подошвами, с паровозной прытью пешеходы выпускали клубы пара. Пар тянулся за ними белыми шлейфами. Все было очень хорошо. Все было просто прекрасно – мы, не таясь, шли по главной улице Кройцбурга. Инга прижималась ко мне, она крепко держала меня за руку. Мы больше не прятались.
– А тебя почему так зовут? – спросила Инга. – Такая птица?
– Птичка, скорее. Пташка. Знаешь песенку: «Чижик– пыжик, где ты был?»
Я пропел до конца. Инга засмеялась:
– А почему он водку выпил? Из фонтана?
– Фонтанка! Речка такая. – Я тоже засмеялся.
Поразительно, как у нас любая мелочь – глупость и ерунда даже, вроде этого стишка, – превращались таинственным, каким-то почти алхимическим, манером в радость самой драгоценной пробы. В счастье. Да, почти в счастье.
– А мне нравится. – Инга перестала смеяться. – Чиж…
Она словно пробовала слово на вкус. Потом, приблизив лицо к моему, тихо сказала:
– Чиж… Знаешь, Чиж, я бы никогда не поверила, что буду с русским. Вот как мы с тобой. Тем более, оттуда…
Она кивнула головой в сторону гарнизона.
Я не совсем понял, что она хотела сказать: русский, из военной семьи? Мне лично было совершенно наплевать на ее национальность, социальный статус, религиозную принадлежность, группу крови и прочую ахинею.
Я протиснулся к ее губам, мокрым и горячим. Колючий шарф мешал и лез в рот, от него пахло сырой собачьей шерстью. Инга рывком сдернула шарф. Она сжала ладошками мое лицо. Приоткрыла рот, точно сильно хотела пить. Ее ушанка медленно сползла назад и упала в снег. Мимо скрипели чьи– то шаги, шуршали шины автомобилей. Кто-то, проходя мимо, игриво присвистнул: мол, во дают ребята, да еще в такой мороз.
10
Дежурный, строгий молодой солдатик с огромными розовыми ушами, сверился с какой-то бумагой и направил меня на второй этаж. Лестницу только помыли, мокрые ступеньки блестели и воняли тухлой тряпкой. Коридор заканчивался окном, там, на красной тумбе, белел бюст Ленина. Круглый череп блестел и напоминал каменный шар. Я шел мимо закрытых дверей с таинственными табличками «Заместитель по ИАС», «ТЭЧ», «Инженер по АО». Нужная дверь оказалась последней. Я взглянул в гипсовые глаза вождя и постучал.
Майор Воронцов, стройный, с нежным румянцем на щеках, напоминал переодетую женщину-спортсменку. Указав мне на колченогий стул в центре кабинета, сам присел на край письменного стола. Тронул пальцами тугой зачес, ловко закинул ногу на ногу. Сапоги его сияли как лакированные. С минуту он молча разглядывал меня, то ли улыбаясь, то ли усмехаясь. За окном висели мощные сосульки. С них капало. Одна, кособокая, напоминала крыло ангела. Майор щелчком сбил что-то с коленки. – Краевский… – выдохнул он с каким-то плотоядным удовольствием. – Поговорим?
– Да, – ответил я простодушно.
Я действительно понятия не имел, что ему от меня нужно. Пристроил ладони на коленях, покорно, словно инок, и стал ждать. Майор дотянулся до портсигара – серебряная штуковина с каким-то рыцарским гербом лежала поверх стопки бумаг. – Куда после школы? Поступать будешь? Или в армию? – Он щелкнул, портсигар открылся. Нутро портсигара сияло позолотой.
– В текстильный. На художественно-промышленный.
– Вот как… – Майор достал папиросу, дунул – словно в свисток – и, ловко сложив мундштук гармошкой, сунул в рот. – Это где?
– В Риге.