Валерий Белоусов – Утомленное солнце. Триумф Брестской крепости (страница 86)
…Тяжкий удар срывает с петель чудом уцелевшую дверь…
В подвал хлынула волна раскаленных газов, оглушающей болью хлестнувшая по прижавшимся к бетонному полу телам, зазвенели рикошетом по стенам и потолку осколки. Лежащая бок о бок с Володей «прокурорша» негромко вскрикнула…
— Надя, что с тобой? — встревоженно спросил Менжинский. — Ты ранена? Куда, скажи? Надя, тебе плохо?
Перевернул ее на спину, а она, стесняясь, все пыталась из последних сил прикрыть белеющую сквозь разорванную осколком синюю гимнастерку левую грудь, под которой быстро набухало черное, горячее пятно…
— Суки! Пидарасы! — закрыв Надежде глаза, очень тихо, глотая злые слезы, сказал Менжинский. — Вы издали, безнаказанно убиваете нас, наших детей, наших женщин… Думаете, это вам так просто сойдет? Я побожился, что порву сотню гадов! Но вот за нее я положу две сотни, три сотни… Вот назло вам, пидоры, не сдохну!
— Hey, Hans, was es dort schwimmt?
— Ich weis nicht, irgendwelche Russische Scheise…
Ганс глубоко ошибался…
Можно сказать, фатально ошибался! Это действительно, плыло нечто исключительно русское… Вот только не дерьмо, а главстаршина товарищ Таращук.
Поскучневший Ганс отвернулся от красноватых в свете зарева тихо плещущих о борт понтона вод… А когда вновь посмотрел на реку, перед ним стояла скромненькая такая мокренькая фигурка…
Ганс, как-то раз будучи на экскурсии в Берлинском Zoo, с интересом и тщательно скрываемым ужасом рассматривал доставленную Гагенбеком из таинственных глубин Центральной Африки гигантскую гориллу…
Позой и телосложением голый и мокрый товарищ Таращук весьма и весьма походил на нее. Только вот этот огромный, черный зверь — Gorilla Gorilla (не дважды горилла, а так по-латыни) уютно бы разместился при необходимости под мышкой у товарища главстаршины…
Достаточно сказать, что Гансу почудилось — монстр держит в руках две лопаты… Только это были не лопаты, а так, старшинские ладошки…
Одна из ладошек сжалась в крошечный кулачок с синим якорьком на запястье (который был, почитай, размером в натуральную величину)… И кулачок этот врезался Гансу в личико, сминая и кроша ему носик и вбивая ему в глотку передние зубки…
Продолжая разворот, товарищ Таращук аккуратно задел по кумполу второго немчика… вода Буга только тихо всплеснула…
— Боцман, ты как?! — донеслось из черной воды.
— Усе у поряде, тАварыщ кАмиссар… — ответил Таращук (и вправду боцман Днепро-Бугского речного пароходства, по мирной довоенной жизни). — Я в Пинске на пристани на спор кнехт чухунный сварачывал… а тут — шо за дерьмо! Немчики, тьфу!
И начал принимать из воды обтекаемое тело «Рыбки», славной игрушки образца 1917 года…[169] Геройская Пинская флотилия жива! И геройски борется с врагом.
Точнее определить местоположение было очень сложно. Белесый туман неслышно стелился над кочками с тонкими прутиками ольхи и осины. Справа медленно умирал ряд мелких чахлых сосенок, слева сухими пальцами мертвецов тянулись ввысь черные стволы уже умерших сосен, которые как-то умудрились здесь подрасти. А посреди лежала бездонная, вечная — черная, черная грязь…
Никого и ничего вокруг живого… И только болотные огоньки неслышно бродили над мрачной трясиной…
Вот в тумане проступают два желтоватых пятнышка… становятся ярче, светлеют…
Это фары боевого света на башне Т-26, над маской пушки… перед танком движется сгорбленная фигура древней старушки, за ней хромает человек в танкистском комбинезоне, с загипсованными кистями обеих рук.
Люди проходят мимо небольшого бочажка и вдруг что-то (корень? толстый стебель водного растения?) неслышно оплетает ногу мужчины. Тот спотыкается…
— Брысь! — не поворачиваясь, говорит бабушка Олеся.
И «корень» послушно отпускает ногу Сандалова, с тихим чавканьем уползая к себе в грязь…
— Бабушка, а мы точно не опоздаем? — спрашивает не заметивший небольшого инцидента Сандалов. — Там ведь наши товарищи смертный бой ведут!
— Не спеши, внучек, а то как раз успеешь! Не опоздаем. Здесь… время ПО-ДРУГОМУ идет…
И Сандалову на миг вдруг показалось, что сгорбленная старческая фигурка стала расплываться, и сквозь нее проступает… проступает…
Тьфу, что только не померещится на болоте…
Эк куда автора занесло…
Какое отношение имеет Париж, страдающий от ожирения и плохо залеченного люэса, — к пылающей Беларуси?
Да ровно никакого, говорю я вам…
Как и трое мужчин среднего возраста, хорошо за сорок, сидящих в дешевом «Бистро» за бутылкой дрянного вина…
Ночной портье Клюге фон Клюгенау (мужчина со следами полустертого гвардейского лоска) раскрыл шуршащую «Пти паризьен»:
— Вот послушайте, господа: Принимая на себя ответственность, я имею право и буду требовать от эмигрантов во Франции исполнять мои распоряжения и помогать проводить те мероприятия, что найду нужным для блага самой же эмиграции. Каково? И далее: Я могу Вам заявить, что Россию будут строить не эмиграция и ее вожди, а те, кто своей кровью смывает яд и отраву большевизма, — немцы. Что будет с Россией, какие формы правления ей понадобятся, знает один человек — Фюрер!
— Это кто же такой разумный, а? — с интересом спросил грузчик Вершинин (какой-то потертый, серый, совершенно замученный жизнью мужчина).
— А это стенограмма официального сообщения представителям русской эмиграции во Франции, сделанного Ю. С. Жеребковым! — язвительно ответил ночной портье Клюге фон Клюгенау.
— А он в каком полку служил? — машинально спросил таксист Мышлаевский (мужчина очень интеллигентного вида, но какой-то уж очень несерьезный, похожий на вечного российского студента).
— А он вообще, господа, нигде не служил-с… — со смешком сказал ночной портье Клюге фон Клюгенау.
— Слава Богу! А то вот позора бы однополчанам было… — устало заметил грузчик Вершинин.
— Да это все мышиная возня… — махнул рукой таксист Мышлаевский и добавил: — А вот кстати, господа! Краснов, из ума выживший, настоятельно предлагает в «Добровольные помощники» немецкой армии записываться…
— И что, находятся желающие? — брезгливо скривил губы ночной портье Клюге фон Клюгенау.
— Да, представьте себе, ротмистр, находятся… — с горьким недоумением подтвердил таксист Мышлаевский. — Ублюдки! А кстати, Вы-то сами… не изволите ли записаться? К своим-то? К немцам?
— Господин поручик! — гордо вскинул голову ротмистр Клюге фон Клюгенау. — Я ПОПРОСИЛ БЫ! Намекать на чужие… недостатки… это бесчестно!
— К Вашим услугам, ротмистр! — не менее гордо ответил поручик Мышлаевский.
— А-ат-тставить! — негромко, но очень грозно скомандовал подполковник Вершинин. — Ну-ка, братцы, сели и успокоились… Поручик, как старший по званию, я ПРИКАЗЫВАЮ… и Вы, ротмистр, тоже хороши!
— Господин подполковник, а чего он всегда первый начинает? — с многолетней обидой в голосе сказал ротмистр Клюге фон Клюгенау. — Дражница и дражница… ну да, я немец, и что? Вон, Тотлебен немец, Клаузевиц немец, Коцебу — да мало ли наших Родине честно служили… мне же обидно…
— Да хватит вам, ребятки… — примирительно сказал подполковник Вершинин. — Вы вот чего послушайте, — читает газету, — так: Немецкая армия ведет упорные бои под Сморгонью (так!)… упорная оборона крепости Брест-Литовска (я там в гарнизоне стоял, да!)… упорные контратаки русских, сопровождаемые артиллерийским (ага!) шквалом… да где там у краснопузых артиллеристы… эх, эх, а наш-то Мрачковский в Парагвай уехал… коров там доит, гаучо недоделанный… Впрочем, у красных был, помню, тоже… отличный военспец, бывший штабс-капитан Лукьянчиков. Из наших, из михайловцев! Как он нас тогда под Каховкой-то, а? Где же теперь он обретается? Небось, его красные в 37-м году репрессировали…
— А еще у красных есть Шапошников… — задумчиво сказал ротмистр Клюге фон Клюгенау. — Он Академию Генерального штаба когда заканчивал?
— В 1910-м… — с ностальгией ответил подполковник Вершинин. — А потом полком командовал, гренадерским… в нашей же дивизии…
— А ведь очутись мы сейчас… там? — мечтательно протянул поручик Мышлаевский. — Ведь сразу же нас к стенке прислонят? А? Как Вы полагаете?
— Разумеется, прислонят! Без сомнения, господа! — уверенно ответил ротмистр Клюге фон Клюгенау. — Только вот мне лично лучше стоять у русской стенки, чем сидеть в парижском кабаке…
Мышлаевский и Вершинин посмотрели на него с большим недоумением…
Дверь с грохотом распахивается. В кабак вваливается санитар парижского госпиталя Сан-Сюльпис Турбин.
— Пьете? — покачиваясь с каблука на носок, заплетающимся голосом, спросил Турбин. — Все пьете, и пьете… а там русские люди умирают!
— Положим, штабс-капитан, русские люди всегда помирают, и чаще всего просто от водки… — рассудительно сказал Вершинин. А потом, почесав курносый русский нос, согласился со штабс-капитаном: — Но Вы правы. Хватит пить, потому что завтра мы уезжаем!
— Куда? — хором спросили все присутствующие.
— Сначала в Марсель, потом в Алжир, потом доберемся до Касабланки, оттуда в Туманный, чтоб ему потонуть, Альбион, а потом и домой… в Россию! В Москву. Бог даст, потом и на германский фронт… хоть бы и рядовыми! — решительно сказал подполковник Вершинин. — Пора. Погостили мы двадцать один год по чужим дворам — пора и честь знать! Пошли, господа! Уходим по-английски, не платя по счету! Штабс-капитан, прикрывайте!