Валерий Белоусов – Спасти СССР! «Попаданец в пенсне» (страница 54)
(«А я в августе баррикады вообще не помню, — пишет мне Доброжелательный Читатель, — в январе — точно были. Сам присутствовал в центре при штурме ОМОНом МВД (вышли с приятелем из кино, а тут приспичило — попёрлись в туалет к Академии художеств.)
Наблюдали и пальбу, и „уазик“ горящий, как из партера.
Кстати, очень много съёмочных групп разных телекомпаний было в тот момент в том месте. И норвежцы, и немцы, и чёрт-те знает еще кто.
Самый первый пробежал маленький японец с камерой на плече больше него самого, из гостиницы „Латвия“, при первых выстрелах понесся в сторону Ридзене. Наверно, самый лучший репортаж у него был, но нам его, к сожалению, не показали.
Так вот, про август — после объявления ГКЧП над центром пролетел вертолёт, разбрасывая листовки, следом прибежал к нам с коллегами на работу один информированный товарищ и сообщил, что в Питере, по распоряжению мэра, введен сухой закон и все кабаки закрыты.
Поэтому необходимо срочно переместиться в более подходящее и защищённое от неприятностей место. Что и было немедленно проделано — вся компания передислоцировалась в „Зем Озола“ на Блауманя, благо этот пивняк не был закрыт.
Так никаких баррикад в августе я так и не увидел.
А может, их и не было?»
— О, как! — восклицает здесь автор. — Музей баррикад в Риге, значит, есть? Знак «Защитнику баррикад-91», который гордо носят сотни тысяч борцов за демократию, есть? И все Прибалтийский конкурс на лучшее эссе о баррикадах — тоже есть? А самих баррикад не было?
Тогда вопрос: что демонстрируется в том музее, кому вручался знак, и о чём писались те эссе…
«Не-е-ет, — вносит ясность Очевидец. — Были баррикады в августе. Просто пока ГКЧП было — их не было.
А как только его скинули и стало понятно, что опасаться нечего, то Рига сразу „грозно“ покрылась баррикадами…
Точно помню. У меня тогда жену клещ укусил, и я по городским аптекам бегал, иммуноглобулин разыскивая.
Вчера они ещё по щелям сидели, а сёдня такие смелые и весёлые, баррикады строят! По заранее утверждённому проекту».)
21 августа 1991 года. Одиннадцать часов сорок минут. Киев, Украинская ССР. Улица Б. Кольцевая, дом 4
Улица как улица — широкий проезд между двумя бесконечными бетонными заборами, поверх которых блестит натянутая на изоляторы проволока, и за ними возвышаются корпуса с широкими окнами из зеркального стекла…
Ранним утром к проходным стекает весёлая говорливая река мужчин и женщин, а вечером они так же дружно штурмуют переполненные автобусы…
Киевский филиал Всесоюзного предприятия — московского ЦНИИ «Комета». Впрочем, с 1979 года это предприятие уже и не предприятие, а целое научно-производственное объединение.
Директор НПО, который как раз сейчас звонил из Москвы в Киев, был Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской, трех Сталинских, двух Государственных премий СССР — и начинал свой жизненный путь конструктором на знаменитом заводе имени Сталина, в Горьком…
Тогда молодой, двадцати одного года от роду, инженер, работая мастером в цехе противооткатных устройств, предложил ряд новшеств в конструкции танковой пушки «Ф-34» знаменитого В.Г. Грабина — главного конструктора завода имени Сталина, номер 92.
Грабин вначале весьма холодно отнёсся к предложениям вчерашнего студента, прилюдно обозвав его «студентиком».
Однако замена существующей конструкции противооткатных устройств в пушке «Ф-34» на предлагаемую юнцом конструкцию позволяла существенно сократить трудозатраты на производство, повысить качество при уменьшении веса, габаритов и сэкономить расход дорогостоящих материалов.
Как оказалось впоследствии, общий эффект от внедрения этой конструкции в денежном исчислении составил более пяти миллионов довоенных рублей в год.
Орден Ленина и Сталинская премия, для первого раза — Третьей степени… потому что молод ещё!
Они были чертовски молоды! И чертовски, нечеловечески талантливы, инженеры сталинской поры…
Тогда инженер — звучало гордо. Почти как в царское время, когда мост проектировал Инженер Рукавишников, а ажурную, стальной вязи башню строил Инженер Шухов…
И зарабатывали они — весьма прилично. Средняя зарплата рабочего была в шесть раз меньше зарплаты Главного Инженера… Впоследствии это Хрущёвым ставилось Сталину в вину!
Да, любил Хрущёв стирать различия — между городом и деревней, между физическим и умственным трудом, между потолком и полом. «Что такое Гаванна? Это совмещенный туалет, в одной комнате говно и ванна» — обычная шутка тех подлых времен.
Кстати, бытует легенда, что так понравившиеся Хрущёву «хрущобы» — со смежными комнатушками, без лифтов — тот увидал в Минске, в районе аэродрома.
И невдомёк было Кукурузнику, что это были построенные немцами бараки для русских рабов!
И истаяло, истёрлось к восьмидесятым годам гордое имя Русского Инженера! Потому что инженерами начали называть перекладывающих бумажки клерков…
За 120 рублей в месяц — твори не хочу… Они и не хотели.
Но были, были — оставались еще последние зубры!
Реликты тех великих времён, когда не работали — горели на работе! Когда одетые в белые халаты младшие научные сотрудники рвались к звёздам, а не в курилки, чтобы обсудить очередную фигу в кармане, которую изобразили Стругацкие.
Человек, снявший в киевском кабинете трубку издавшего мелодичную трель вэфовского кнопочного телефона (с памятью на 16 номеров), относился как раз к их числу.
Как и его московский собеседник, он стал кандидатом технических наук в двадцать четыре года, а доктором наук — в двадцать восемь лет! Тогда же был удостоен ордена Ленина, высшей награды Страны Советов, и Сталинской премии — что любопытно, тоже Третьей степени… (Молодой потому что! Нечего баловать.)
И был он такой же дерзкий и такой же талантливый, как его собеседник.
Единственное, что их отличало, — киевский инженер потом хорошо отсидел в Лефортове, в Бутырской тюрьме и во Владимирском Централе.
И был лишён без всякого суда всех званий и наград — даже медали «За оборону Кавказа», которую заработал на кровавом снегу высокогорного ледника.
Но ничего… «Так хладный млат, дробя стекло — куёт булат!»
В ссылке он снова защитил диплом, уже не МВТУ, а заочного Уральского политеха, снова начал работать — сначала инженером, потом ведущим конструктором, начальником сектора, начальником отдела.
Перевелся в Киев (мама сильно болела), трудился там уже в качестве заведующего отделом системного проектирования — главного конструктора комплекса. С 1990 года — научный руководитель, Главный конструктор Киевского филиала НИИ «Комета». Доктор наук, член Отделения новых физических проблем Академии наук Украинской ССР.
И вот сейчас он возьмёт трубку и с лёгким, неуловимым акцентом скажет:
— Приветик, Иваныч! Чего тебе надобно, дорогой, Давай говори скорей…
— Здравствуй и ты, Сережа… Что, у тебя на столе борщ с пампушками стынет? Или водка греется?
— Э-э… какая теперь водка. Припёрлись тут ко мне представители трудового коллектива. Маму я их вертел!
— Чего хотят?
— Как обычно. Сами не поймут — то ли им надо демократии, то ли осетрины с хреном. И первым делом требуют ликвидировать в столовой зал для дирекции, чтобы все обедали в общем зале.
— И что тут плохого?
— Да мне похер. Я свою шлюмку могу и под нарами выхлебать. Единственное, что во время обеда я лишний раз своих главных специалистов могу увидеть, расспросить, что и как, дать им нагоняй… Короче, по ходу провести дополнительную оперативку. А в общем зале это не получится. Там шум, гам… Да и некоторые вещи — не для каждого уха!
— Ну и гони тогда нах свою демократическую общественность!
— Не могу. У нас скоро выборы — возьмут и изберут вместо меня какого-нибудь демагога…
— Ну и изберут. Демагог все дела завалит, я его сниму и опять тебя назначу!
— Да это-то понятно… Времени, времени на эти гнилые разборки сколько уйдёт! Кстати, о времени. Не тяни кота за яйца. Чего тебе надобно, старче?
— Да уж не старей тебя, многожёнец,[68] кобелина ты наш призовой. Тут вот какое дело. М-мм… Сережа, ты не мог бы вылететь в Москву?
— Захер?! Изделие «К-702» у меня на испытательном стенде стоит, ты что, забыл? Да я в цеху вчера ночевать оставался!
— Понимаешь, приказать я тебе не могу…
— Ага, и партбилет на стол я не положу — нет его у меня, партбилета-то! С 1953 года нет!
— Но я тебя прошу… как друга. Серго Лаврентьевич, прилетай. Это ОЧЕНЬ важно…
Киевский руководитель задумчиво потёр ладонью высокий лысеющий лоб… Поправил на переносице очки в простой проволочной оправе, так похожие на пенсне:
— Ну, если ты просишь… ладно, а чего тебе надо-то? Что мне с собой брать? Может, тебе деньги нужны, а, брат? Ты не стесняйся, я тут свой «Москвич» недавно продал — всё равно мне на рыбалку ездить некогда…
— Сережа, мне ничего не надо — я говорить не могу, да и не поверишь ты мне, лучше скорей приезжай, сам увидишь…
21 августа 1991 года. Двенадцать часов одна минута. Москва, улица Проспект К. Маркса, дом 1, Госплан СССР, третий подъезд
Небольшая комната, уставленная потёртыми стульями, стол, покрытый старенькой клеёнкой со следами от ножа, на столе — электросамовар.
В углу — кожаный диван эпохи Вознесенского, знававший куда лучшие времена.