Валерий Белоусов – Раскинулось море широко (страница 86)
Пройдя немного, я остановил машины; кругом все было тихо. К этому времени я уже имел возможность управляться с кормового мостика. Этот момент замечен был по часам спустившимся в машину моим старшим помощником Родзянко – 4 часа 20 минут. В это время выяснилось, что другим снарядом попавшим в левый борт и влетевшим в переднюю (правую) машину, убило наповал машинного содержателя Трофима Потехина; в носовом же плутонге оказались ранеными – хозяин трюмных отсеков Иван Сенников, которому перебило левую ногу в бедре, у 47 – мм. пушки матрос Федор Обидин со смертельной раной в правом паху, машинист Павел Алкаев, бывший 3-м номером у той же пушки, ранен в правую голень, кок Дмитрий Степанов, бывший при носовой подаче – в левую сторону груди, в область шестого ребра на вылет, матрос Ефим Матвеев, исправлявший совместно с минным квартирмейстером Мухортовым перебитую цепь боевого фонаря и носовой проводки, ранен в правое плечо, кочегар Валерий Петровский получил незначительные поранения пальцев правой руки, и подшхипер Павел Михайлов получил несколько ссадин в правом плече.
Немедленно же было преступлено к переноске в кают-компанию и перевязке раненых, которым были произведены перевязки корабельным врачом.
Вообще, я всегда считал экипаж моего корабля примерным, а теперь увидел – на какой нравственной высоте он стоит и насколько он проникнут чувством исполнения долга.
Лейтенант Остолопов, будучи почти в самом начале дела ранен, отказался от помощи и стоял на своем посту и, перемогая боль, помогал мне в управлении кораблем. Мичман Неженцев своей хладнокровной и бесстрашно – толковой распорядительностью под выстрелами быстро завел сперва румпель-тали, а потом произвел с не меньшей быстротой сложный переход с парового на ручной штурвал. Что касается и.д. старшего механика помощника старшего инженер-механика Павла Воробьева, находчивость его, равно как и спокойно обдуманные и целесообразные действия, вполне характеризуют этого доблестного офицера. Мичман Александров отозван был мной от своих прямых обязанностей по расписанию, чтобы помочь мне в управлении кораблем; помощник старшего инженер-механика Воробьев вступил в обязанности этого офицера и, лишь благодаря его распорядительности, были своевременно выпущены гранаты. Когда телеграф правой машины и одновременно с ним рулевая отказались действовать, он немедленно устроил передачу, чем дал мне возможность, управляясь машинами, атаковать неприятеля с зеленым фонарем. Он своевременно подумал первый и оказал помощь раненым.
О нижних чинах скажу только, что в их абсолютном спокойствии и примерной исполнительности я черпал решительность для своих поступков. Офицеры и нижние чины были достойны, повторяю, достойны друг друга.»
…«Однажды зимою, сибирский бродяга,
Я чапал тайгою, был жуткий дубняк.
Секу, кочумает на сопку коняга,
Таранит какой-то обапол в санях.
И рядом, каная за честного вора,
Под жабры ведёт эту клячу лохмен:
Колёса со скрипом, бушлат от Диора,
С тузом на спиняке… а сам – с гулькин хрен!
„Здорово, братишка!“ – Пошёл бы ты в жопу!
„Следи за базаром, а то писану!
Откуда обапол?“ – А хули ты, опер?
Дровишки на зону везу пахану.
Пахать западло для козырного зэка…
„А что за пахан и какая семья?“
- Семья-то большая, да два человека -
Лишь мы с паханом – на кодляк бакланья.
„Как, брат, погоняло?“
- Да Влас мне кликуха.
„А кой ты тут годик?“ – Шестой разменял…
Пшла, падла! – заехал кобыле он в ухо,
Добавил пинка и без горя слинял.»
«Хорошие стихи… сама написала?»
«Да нет, что ты – Фима Жиганец, из ростовского филиала… но да, стихи прямо в тему. Скоро уж Владик – и вместо уютного твиндека будет нам сначала пересылка, а потом и этап… и хорошо, ежели на колесуху! Там можно в конторе пристроиться, уборщицей, к примеру… А то загонят на лесоповал – и будешь в одну репу всю бригаду обслуживать, всю ночь… полярную!»
«М-да… не хотелось бы…»
«Знамо дело! Замнут нахрен. Так что вот что я думаю, Катя…»
…«Святой отче, исповедуйте меня!»
«Ты что, Раб Божий, обшитый кожей, помирать вздумал?»
«Нет, мысли у меня, чёрные…»
«Мысль – не грех, сие есть всего лишь праздное мечтание…»
«Батюшка, я человека готов жизни лишить, лишь бы её с каторги спасти…»
«Не один ты, не один… и другие согрешить готовы, прости меня Господь и помилуй…»
… Преодолевая сплошные, куда не кинешь взгляд, поля битого льда, обледеневшие, с палубами, засыпанными свежевыпавшим снежком, корабли Камимуры приближались к Владивостоку… Пора было отомстить за зверства русского крейсера в проливе Цугару!
Газета «Новый Край», Порт-Артур.
«ВЛАДИВОСТОК, 22-го февраля. (Соб. кор.). 22-го февраля в час двадцать пять минут дня, 5 неприятельских броненосцев и два крейсера подошли от острова Аскольд и, выстроившись в боевой порядок, открыли беглый частый огонь из дальнобойных орудий на расстоянии около 8 верст от берега. Фортам и батареям повреждений не нанесено. Всего выпущено неприятелем до 200 снарядов. Бомбардировка продолжалась 55 минут. Ровно в 2 часа 20 минут огонь прекратился и неприятель отошел по направлению к Аскольду. Одновременно появились близ Аскольда 2 миноносца и 2 близ мыса Майделя. Нападение следует считать безрезультатным. Городское население оставалось все время совершенно спокойным.
ВЛАДИВОСТОК, 23 февраля. Подробности вчерашней бомбардировки. Серьезных повреждений никаких нет, а лишь снарядом 12-и дюймового орудия пробит деревянный домик мастера Кондакова. Снаряд вошел через крышу и вышел через противоположную стену на двор, при чем в самом доме убил жену Кондакова, беременную, мать четверых детей.
В Гнилом углу снаряд пробил, тоже не разорвавшись, дом полковника Жукова, прошел через спальню, разрушил на пути печь и вещи, пробил противоположную стену и разорвался близ денежного ящика. Часовой при ящике, осыпанный землей и снегом, от взрыва не дрогнул, а только крикнул разводящего, чтобы вынести знамя, которое тотчас же вынесла супруга полкового командира вместе с вестовым.
Пожаров нигде не было.
Наконец на дворе казармы Сибирского флотского экипажа разорвался снаряд, ранивший легко пять матросов.
Более ни убитых, ни раненых нет. Убытков также нет.
Причина полного молчания наших батарей, кроме малой вероятности попадания в виду дальности расстояния, еще нежелание преждевременно обнаружить их местоположение.
Подъем духа в городе и среди войск необычайный.»
Напрасно Камимура до боли вжимал в глазницу медь подзорной, английского производства, трубы… Обещанных сигнальных дымов у мест расположения русских батарей не было!
Как не встретилось ни одного разведочного судна, посланного орденом Чёрного Дракона к русским берегам. Море точно вымерло!
Не смея в таких условиях рисковать кораблями, скрепя сердце, Камимура отступил…
… Объявление обер-полицмейстера в газете «Владивостокъ»: «По невозможности загонять и содержать при полицейском управлении бродячих свиней, таковые будут забираться и уничтожаться».
«И-и-и-ии…» – истошный визг изловленной городовым Гуляйбабой хавроньи пресёкся самым жестоким образом.
Как тигр в зверинце (только что не хлеща себя от ярости хвостом по высоким, лаковым сапогам), полицмейстер прошёлся по кабинету из угла в угол…
Шкуркин и Семёнов, вытянувшись во фрунт, ели начальство глазами…
Резко остановившись, полицмейстер потряс перед носом у товарищей смятой бумагой: «Эт-та что такое? В Ваньку Каина поиграть решили?! Видоков развели?!
Как Вы посмели – привлечь к борьбе с японскими пиратами – пиратов китайских?
Устроили погром! Молчать! Я лучше знаю! Теперь весь мир, вся либеральная пресса только и будет говорить о том, что русская полиция покровительствует хунхузам…»
Семёнов поднёс палец к губам: «Ваше Высокоблагородие! Тс-с-с… Тихо!»
Полицмейстер удивлённо прислушался… за окном действительно стояла мёртвая тишина…
«Слышите? А не проведи мы… акцию… то после визита япошек тут стоял бы сплошной бабий вой… потому что японские шпионы устроили бы свою резню… да! Мы прижгли калёным железом! Но мы прижгли калёным железом моровую язву!»
«А Вы вообще помолчите! Моррряк… что Вы понимаете в наших полицейских делах… Господи! Думал, пришлют приличного офицера…»
У Семёнова стали угрожающе раздуваться усы…
«Нет, Вы не подумайте плохого… просто в нашем деле – Вы, извините, не компетентны… а Вас, господин Шкуркин… да я Вас… да Вы мне… молчать, когда с Вами разговаривают!»
Шкуркин совершенно равнодушно:«Извольте… в отставку? Считайте, что моё прошение, Ваше Высокоблагородие, уже у Вас на столе…»
И развернувшись, слепо пошёл к выходу…
… Семёнов догнал его уже во дворе.