Валерий Белоусов – Бином Ньютона, или Красные и Белые. Ленинградская сага. (страница 9)
— И чего он на меня взъелся? Да какая ему разница, где и когда я служил?!
— Ну, как же, какая… Вы и скажите тоже! Волнуется человек. Ему, может завтра с Вами вместе в бой идти, а он Вас совсем не знает… Кто Вы, что Вы… Можно ли Вам доверять…
Я обиженно надул губы:
— Вроде, никто пока меня Иудой не считал-с…
А потом я похолодел от ужаса:
— Э-э-э…это в каком смысле, завтра идти в бой?!
— В прямом, дорогой товарищ. В прямом.
8
Бодрая, почти маршевая песня, написанная, по широко распространенной легенде, еще в мирном 1913 году, лилась из черной тарелки висящего на белой стене репродуктора.
Однако за зарешеченным окном вовсе не розовели утренние облака, а качался под ноябрьским промозглым ветром желтый фонарь под жестяным рефлектором… Предзимье. Тюрьма.
Я со стоном оторвал будто налитую раскаленным свинцом голову от заботливо подсунутого под неё аккуратно свернутого бушлата, откинув закрывавший опухшее лицо воротник добротной, зимней[20] шинели. На петлицах шинели, на глубоко-синем фоне (явно не авиационном) рубиново алели две майорские шпалы. Ого, а наш-то гостеприимный хозяин, у себя всего лишь старший лейтенант! (Имеется в виду, старший лейтенант внутренней службы НКВД. Прим. переводчика).
Сам товарищ Лацис, укрытый своим роскошным черным кожаным пальто, тихо сопел рядом моим с диваном, на полу… Крепко сжав свой рабоче-крестьянский кулак, он старательно сосал во сне большой палец.
Несколько долгих секунд я смотрел на Лациса, потом со стоном перевел взгляд на стоящий у окна двухтумбовый стол. На нем, на спине, даже в таком состоянии сохраняя исключительно пристойный военно-административный вид, тихонько похрапывал белый подполковник Вершинин. У него в руках была крепко зажата давно погасшая парафиновая свечка, с ясно видимыми следами укуса на ней. Свечку, видимо, кусали крепкими, молодыми зубами…Но кто и зачем?!
Рухнув головой на полевой заменитель подушки, я пытался вспомнить, что же было вчера… вспоминалось с огромным трудом.
Помню, после ухода Вершинина и звонка Ани случилось страшное… Как-то внезапно кончился коньяк.
Лацис, успокоив меня, полез в сейф и достал из него двухлитровую банку с восхитительно пахнувшим керосином, голубовато-опаловым «шилом». (По мнению нашего консультанта, бармена К. Уусикайнена, русские туристы обожают давать коктейлям имена своих любимых рабочих инструментов. Так, смесь водки «Карьяла» и апельсинового сока они именуют «Отвертка». Видимо, это связано с огромной любовью русских мужчин к ручному труду, что только приветствует коммунистическая идеология. Следовательно, «Шило» — это тоже наименование какого-то коктейля. Однако его точный состав нам не известен. Но присутствие в напитке голубого и опалового цвета явно намекает на наличие в составе коктейля абсента. Тем более, что только выпитый в больших количествах, близких к летальным, абсент может вызвать последующие в тексте события. Прим. Редактора).
Кстати, а вот на полу — не она ли стоит, пустая? Ох, Господи ты Боже мой! Не мудрено, что мне так лихо! Это же получается, я принял на грудь примерно шестьдесят пять и три десятых килокира! (Один кир — это один выпитый грамм умножить на один градус крепости напитка и разделить на одно пьющее рыло. Килокир — производная единица, одна тысяча киров. Данная единица измерения выпитого разработана петроградскими студентами-технологами в начале двадцатого века, для подсчета потребного количества алкоголя. Эмпирически ими же установлена норма для обращения в хлам среднего питерского студента — двадцать килокиров. Для нормального финна такая доза является безусловно смертельной. Прим. переводчика).
Это еще не считая коньяка.
Так что явно удавшийся вечер вспоминался мне отрывками…
Сначала на огонек с шахматной доской под мышкой забрел мучающийся старческой бессонницей Вершинин.
Потом почему-то у него вместо шахмат в руках оказалась лацисовская гитара и он довольно лихо исполнил:
(Нашел чем гордиться. Прим. редактора).
Потом Вершинин рисовал мне с академической точностью на пожертвованном Лацисом бланке для протокола допроса кроки Финского залива и восточной части Балтийского моря, при этом по-менторски поясняя:
— Извольте убедиться, молодой человек! Оборона Петрограда начинается вот здесь — на Центральной Минно-артиллерийской позиции, в Моонзунде, у Даго и Эзеля! А тыловая позиция — проходит вот тут, у Ганге и Поркалла-Удд. А Кронштадт, со всеми его фортами, это была самая последняя линия обороны, перед тем, как супостат высадится на Дворцовой набережной…
И что мы имеем на текущий момент? Обороны Петрограда у нас нет вообще! Потому что северный берег Залива, со всеми его укреплениями, находится в руках финнов! Что толку крепить замок, ежели у него с одной стороны дужка подпилена? Черт, черт, да у них в руках даже форт Ино! Это напротив нашей Красной Горки и Серой Лошади! Они же могут провести в своих водах кого угодно до самого устья Сестры! И ведь проводили — во время Кронштадтской побудки — когда англичане прямо в Гавань заскочили…Это недопустимо! Ленинград — словно сердце, расположенное на кончике большого пальца! А это к слову — половина нашей, русской, военной промышленности…
— И… что делать?
— Ленинград мы отодвинуть не можем, а вот финскую границу…(Гнусные русские империалистические измышления. Финляндия никогда не угрожала России. Прим. Редактора).
— А может, как — нибудь лучше добром?
— Да мы не раз уж пытались договориться… — безнадежно махнул рукой Лацис. — Предлагали им в Карелии на обмен хороший участок земли, в два раза больший по площади, чем тот, на который мы претендуем…Пытались у них купить или хотя бы взять в аренду острова в Заливе…Вотще. Есть у них там такой член парламента Свинехунд, так вот он считает, что естественная граница Финляндии проходит по Уральским горам! (Грязная ложь. Всего лишь по побережью Белого моря, далее по Онежскому и Ладожскому озерам и восточному берегу Невы. Прим Редактора).
Потом мы долго спорили с Вершининым, почему красные победили в Гражданской войне:
— Если верить нашим недобитым белякам, — горячился я, — дело обстояло вот как! Была Великая Россия, пышная, гордая, счастливая — как кустодиевская картина. И было в ней все ярко, свободно, весело… и пришли вдруг горбоносые курчавые засланцы из-за кордона, и смутили на кровавые германские деньги доверчивый русский народ! И только рыцари Белого Дела выступили против кровавой диктатуры жидо-комиссаров! Да только мало их было, не выдюжили…так?
— Ну, так., — мотнул седой головой Вершинин.
— Так, да не так! — взорвался я. — Вот мне довелось перед войной пожить в деревне под гласным надзором полиции (студентом вляпался в политику, листовки эсеровские хранил) — здесь, рядышком. Порховский уезд… Так знаете, что меня поразило? То, что мужики там никогда не ели ЧИСТОГО хлеба! А ели хлеб — черный, горький, с лебедой, с отрубями… И это был вовсе не голод! ОБЫКНОВЕННАЯ повседневная жизнь… Россия вывозила хлеб сотнями тысяч пудов, а русские дети пухли от голода…
— Ну-ну… и для того, чтобы накормить детей, надо было все перевернуть?!
— Если для того, чтобы продать за границу яйца Фаберже и купить на них муки, и испечь из неё хлеб, и этим хлебом в приюте Наркомпроса накормить детей-сирот надо все перевернуть, то я — за переворот!
— А может, просто не надо было этих детей сиротить? — вдруг тихо спросил доселе молчавший Лацис.
— Слушайте, Арвид Янович, я не пойму — Вы за кого вообще? За красных или за белых? — возмутился я.
— Я за Россию-матушку…, — печально отвечал мне латыш-чекист.
Потом мы еще выпили…
— ….Ну что, ну и перешел! Вот Ленька Говоров… Я же его прекрасно знал. Из Политеха он, второй курс… Добровольцем в армию пошел, как и я. В Константиновском обучался…И что? В ноябре девятнадцатого он командует дивизионом у Колчака, в декабре того же девятнадцатого — обратно командует дивизионом, но уже у Фрунзе…И ничего, без вопросов! Нынче, поди, уж комбриг?
— Ага! Краснознаменец, Академию Генштаба закончил. Интереснейший труд написал: «Атака и прорыв укрепрайона»! То, что доктор прописал…
…. — Нет, Арвид, ты не прав! Нахрена было меня так кошмарить? (Слово из жаргона Лиговки двадцатых годов. Прим. Переводчика) Чем я провинился?
— Э-э-э… Не все так просто! Вот моя бабушка говорила: «Ka Dievs nav, jo labāk!» По-вашему, будет, что господь ни делает, все к лучшему… А вот представь, остался бы ты на свободе до самого тридцать седьмого года?…
И так в интересных беседах мы банку-то и усидели…
Последнее, что я помню, было: в сортире я был крепко прижат к стене золотозубой подавальщицей, активно хватавшей меня за всякое и говорившей прямо мне в ухо тако-о-о-е… А я только пьяненько хихикал и обеими руками от неё отпихивался. как шестиклассница…
Или это был сон?
9
Видимо, в этой странной, ни на что не похожей тюрьме вставали раненько… потому что, когда мы, приведя себя в должный порядок (я даже побриться одолженным мне товарищем Лацисом медным складным станком с отличным бритвенным лезвием, изготовленным дружественной Союзу ССР компанией «Золинген», правда, бриться пришлось с холодной водой и без одеколона.) вновь посетили столовую, в ней опять никого, кроме нас, не было…