Валерий Барабашов – Крестная мать (страница 52)

Саня сел напротив — наспех умытый, в домашней одежде — джинсах и футболке. Догадывался, видно, зачем пришла — смотрел на Марийку с легкой тревогой в глазах, серьезно. Ему передали о скандале, который она затеяла в театре после спектакля, сам ничего сейчас не спрашивал, ждал. И Марийка не начинала щекотливого разговора, собиралась с духом.

Собралась. Спросила прямо:

— Саня, скажи… ты сам все это придумал… в шалаше? Или тебя Захарьян научил? Мне это очень важно знать!

Зайцев отвечал осторожно:

— Марийка, чего ты так близко к сердцу все приняла? Не сдержался я, чересчур в роль вошел, контроль над собой потерял. Разве ты не понимаешь? При чем тут Михаил Анатольевич? На репетициях, сама знаешь, что он нам говорил, что разрешал. А я же не чурка деревянная, не Буратино. И ты не манекен — а живая и красивая женщина. Пардон, девушка! И ты волнуешь меня, скажу прямо. Даже больше — очень нравишься. Чего ты так на меня смотришь? Я правду говорю. Как на духу.

Он пересел к ней на подлокотник кресла, обнял.

— Давай трахнемся, Марийка? Родителей до вечера не будет, никто нам не помешает. Ты же мне теперь покоя не даешь, во сне тебя вижу.

Она неловко, сидя, размахнулась и залепила ему пощечину. Пощечина получилась несильная, вскользь, Сане совсем не было больно. Он засмеялся, вернулся в свое кресло, смотрел на нее с иронией и легким недоумением в глазах — дескать, а чего я такого сказал?

Марийка негодовала.

— Саня, ты разве не понимаешь, почему я пришла? Ты думаешь, я шуточки с тобой буду шутить? Я на тебя в суд подам, понял? Но я хочу знать: ты сам все это сделал или…

— Я тебе уже сказал, — буркнул Зайцев. — Не сдержался я, переиграл, пере… напрягся, что ли. Я не знаю, как это получилось, извини. Организм! Я и на суде, если ты подашь, буду то же самое говорить, имей это в виду.

Опустив голову, Марийка посидела в раздумье. Было ужасно стыдно. И надо было, кажется, зайти в разговоре с другой стороны, не переть напрямую.

— Саня, ты пойми. Я и с девчонками нашими уже говорила… Нас же за людей не считают. Заставить нас с тобой делать… такое! Просто уму непостижимо! Что мы с тобой несем зрителю? Да еще в театре юного зрителя! Ты понимаешь, о чем и о ком я пекусь?

— Нет! — ёрнически усмехаясь, отвечал Саня. — Не понимаю, Марийка. Ты все утрируешь, на все смотришь через призму завышенного «я». Через свое самолюбие. А зачем? Ты актриса. Ты играешь порученную тебе роль, персонаж. Зачем ты с Аленкой ставишь себя на одну доску? Я этого ну никак не могу понять!

— Но трахать-то ты собирался меня, а не персонаж! — Лицо Марийки пошло бурыми пятнами. — Я же поняла, что ты хотел это сделать всерьез, что ты…

Он стал перед ней на колени, взял за руку, смотрел по-собачьи преданными и виноватыми глазами.

— Прости, Марийка! Бес попутал. Лишнего выпил, каюсь, голову потерял. Забыл, что на сцене, забыл обо всем! Я видел только тебя и думал только о тебе. Ты мне очень нравишься, я никогда не говорил тебе этого вот так, с глазу на глаз. И если хочешь — давай поженимся. Я серьезно, чего ты?!

Она не верила ни одному его слову.

— Слушай, Саня, хватит паясничать. Мы не на работе. Не лицедействуй. И я на тебя все равно в суд подам, ты не думай. И на Захарьяна тоже. И вам все равно придется говорить правду, сознаваться во всем.

Зайцев поднялся с колен, отряхнул штаны.

— Какую правду? — спросил он хмуро и зло. Саня смотрел теперь на Марийку с неприязнью, но и с заметным испугом. — Что ты терзаешь меня, старушенция? Зачем? Я где угодно буду говорить: сцену в шалаше вел, как репетировали раньше, как нас учил режиссер. И ты, кстати, сама не возражала играть обнаженная. Было так?

— Ну… было, да. Но я ставила условие: чтобы света почти не давали в «юпитерах». А на премьере… да нас просто залили электричеством! Это что — случайность?.. Милиция разберется.

— Что ж, смотри, тебе виднее. Хочешь в суд подавай, хочешь — в ООН. Твое дело. Но только опозоришься, да и театр на посмешище выставишь.

Саня вдруг закричал, затопал ногами:

— Я переиграл! Я увлекся! Я не сдержался! Ни один суд меня не осудит, потому что не найдет в моих действиях состава преступления! Поняла? Не найдет!

Марийка испуганно смотрела на него. Потом закрылась руками, заплакала.

Спустя минуту снова подняла на него мокрые, больные глаза.

— Саня, опомнись! Пойми, что мы катимся в яму, нас туда сталкивают. А мы тащим за собой других людей. Подростков и детей, наших зрителей. А в чем они виноваты? В чем, ты подумал? Почему они должны смотреть эту мерзость, учиться худому, перенимать грязь? Неужели ты не понимаешь, что нас с тобой используют, что мы, артисты, стали в чьих-то руках марионетками, болванчиками. Ты сядь сам в зрительный зал и подумай.

Зайцев слушал Марийку с насмешливым лицом.

— Это все пропаганда, старушенция, чего ты выдумала? Пусть режиссер обо всем этом думает, у него работа такая. А я — артист, исполнитель его воли. И все. Понимаешь — все!

— Но воля может быть злой, Саня! Бесовской!

— Ну ты даешь! — Зайцев даже сплюнул. — Михаил Анатольевич, милейший человек, и… бес?! Ха-ха-ха! Говори да не заговаривайся, Марийка. А то вылетишь из театра, как пробка из шампанского. Сколько нас таких, как ты и я, Михаил Анатольевич на ноги поставил, вспомни! Четверо из ТЮЗа в драму ушли, трое свой, Камерный, театр открыли, двое — в Москве, в столичных театрах, Гриша Борев в трех фильмах уже снялся, да в каких! Нам с тобой мечтать да мечтать. Но главное — работать, жить пока тихой сапой, слушаться старших. И не лезть, куда тебя не просят. Да я лично сколько от Михаила Анатольевича взял! Хоть завтра на Таганке смогу работать или даже в Лейкоме! Я это чувствую, поняла? Какие он перед нами горизонты раздвигает, почему ты об этом не подумала?

— Да, особенно в нашей сцене, в шалаше, — съязвила Марийка. — Горизонты — дальше некуда. Осталось только мне не сопротивляться, и все будет о’кей. А потом еще и зрителей, желающих, пригласить в шалашик. Для полноты ощущений и полного слияния искусства с жизнью. Авангард! Куда там! Такого, по-моему, и на Западе еще нет. Мы будем первопроходцами.

— О! Это идея! — Саня засмеялся, поднял палец вверх. — Надо будет Михаилу Анатольевичу сказать.

Марийка повернулась к нему всем телом.

— Послушай, Саня, как ты считаешь: ты — нормальный человек? Или ты и сам не заметил, как стал этим… «зомби»? А? Что ты защищаешь? Кого?

Зайцев обмяк в кресле, отбивался слабо, нехотя.

— Да никого я не защищаю, Марийка, если по правде. С чего мне кого-то защищать? Я и сам, конечно, кое-что не приемлю… Но ты налетела, застращала: в суд подам! В милицию пойду!.. Станешь защищаться. Может, хватит, а? Живи проще, старушенция. Пошли лучше на кухню кофе пить. Расслабься, остынь. У меня и выпить есть. Давай по рюмашке?

Губы Марийки дрогнули в растерянной и жалкой улыбке:

— Советуешь, как в том анекдоте: если вас насилуют, то расслабьтесь и получите удовольствие…

Саня потянулся к Марийке, снова попытался ее обнять.

— Ну, ты буквально все воспринимаешь, с тобой трудно говорить. Я не знал тебя такой. Чего ты все усложняешь, зачем грозишь? Зачем? Время такое, надо понимать и приспосабливаться. Искусство ищет новые пути, вот и все. Мы — на переломе.

— Да какое это искусство, публичный секс?! Или около того. Мы с тобой в школьниках, подростках должны воспитывать высокие чувства, красоту, а не пороки! И ты это понимаешь, нас этому учили. Человеческая культура должна развиваться ввысь, а мы с тобой падаем в пропасть — театр, город, Россия! Все!

Зайцев помялся.

— На бунт, что ли, зовешь, Полозова? Тогда не по адресу обратилась. Я в революционеры не гожусь. Кишка тонка. Смелости не хватает. А вдруг на дыбу поведут?

Марийка порывисто схватила его за руку.

— Саня, давай откажемся от такой трактовки ролей?! У Бунина ведь не так написано. Почитай повесть повнимательнее. Там — эротика, да, но всё в меру, всё достойно, как у нормальных людей, не испорченных. И Аленка с Митей нормальные. А мы с тобой кого изображаем? Развратников!.. Давай с ребятами поговорим, с Яной и Катей, с Володей Пилипенко, Светой Денисовой… со всей труппой. Соберемся завтра на репетиции и поговорим. Я начну разговор, не бойся. Вы только поддержите меня, не молчите. Нельзя молчать! Скажем Захарьяну, что не хотим такой режиссуры, не принимаем, не хотим растлевать детей!

Зайцев тяжело вздохнул, встал, потянул за руку и Марийку.

— Пошли кофе пить, старушка. Успокойся, прошу тебя. Все станет на свои места. Не воспринимай так близко к сердцу. Это была премьера, первый блин комом. Сделаем мы с тобой сцену в шалаше помягче, поцеломудренней, как тебе хочется, да и все дела. Поиграемся, нацелуемся… м-м! Дай я тебя сейчас поцелую? Ну, чего ты? Все обижаешься? Ну на — врежь мне по физиономии, если не можешь простить! Врежь, я тебе разрешаю! Тебе легче станет, я знаю.

Марийка вырвала у него руку. Он что, не понимает, о чем она говорит? Или дурачком прикидывается?

А Зайцев будто и не замечал ее хмурого лица, вился около нее вьюном, скоморошничал:

— Так получилось, поверь. Голову из-за тебя потерял. Ты же такая красивая, Марийка. Как магнит тянешь к себе. Я бы женился на тебе, если бы ты согласилась, попроще бы себя вела. А то отгородилась от всех, сама себя на пьедестал возвела… Останься, а? Кофе попьем, у меня и бренди есть. Предки только к шести являются, а у нас сегодня выходной, ты же знаешь.