Валерий Барабашов – Крестная мать (страница 31)

Вячеслав Егорович отодвинул телеграммы в сторону, занялся текущими делами; вызвал по телефону Павла Сайкина, попросил его приехать в управление.

— А ты чего мрачный такой, Умар? — спросил он Косова, повнимательнее глянув на своего начальника.

— Отчего веселиться?! — грустно вздохнул тот. — Кровь у меня на родине рекой льется. Ты же читаешь газеты, телевизор смотришь.

— Смотрю. И правильно, думаю, все понимаю. Есть бандиты, а есть порядочные люди, как у всякого народа. И чеченцы не все одинаковы. Тебя, например, мы знаем не первый год. Ты, по-моему, тут, в Придонске, всю жизнь?

— Да, с семьдесят второго года, скоро уже четверть века. На заводе сначала работал, потом по комсомольской путевке в милицию пошел. На русской, на Валентине, женат, двое детей у нас. Ты же знаешь!

— Знаю, да, — подтвердил Тягунов.

— Ну вот, — продолжал Косов. — Жил все эти годы и радовался, что в России, среди братьев. Никогда на себе косых взглядов не замечал. А тут еду на работу, в троллейбусе… — Он поперхнулся в этом месте рассказа, торопливо выпил воды, немного спокойнее продолжил. — Даже смотреть на меня стали по-другому, Слава! Морда, конечно, выдает — человек «кавказской национальности»! Этим все сказано.

— Мерещится тебе все это, Умар. Преувеличиваешь.

— Да какой преувеличиваю! — отмахнулся Косов. — Я же тебе свои подлинные ощущения рассказываю, — переменилось отношение к нам, кавказцам. Вчера, вон, по телевизору в Москве какого-то старика спрашивали — ну, одного из прохожих. Кто, мол, такие, по-вашему, чеченцы? Старик и рубанул, не задумываясь: «Бандиты!» И попробуй его переубедить. Бандиты мы и все тут. На всю страну сказано. Трупы русских ребят там, в Грозном, показывают, изувеченные, в разных позах — кто не содрогнется? Беженцы о себе рассказывают, как над ними дудаевцы еще до войны измывались… Хочешь не хочешь, а вывод сделаешь однозначный: чеченцы — изверги. А мне, чеченцу, каково все это слышать?

— Ну, ты же не с дудаевцами, с нами, — мягко возразил Тягунов. — По эту сторону.

— По эту, да.

Косов снова повернулся к сейфу, вытащил из него смятый небольшой листок бумаги, подал Вячеславу Егоровичу. На нем твердой рукой, большими печатными буквами было написано:

КОСОВ!

ЕСЛИ ТЫ НАСТОЯЩИЙ ЧЕЧЕНЕЦ, НЕ ПРЕДАТЕЛЬ СВОЕЙ РОДИНЫ, БРОСАЙ ВСЕ И СРОЧНО ПРИЕЗЖАЙ В ГРОЗНЫЙ. ДЖОХАР ЗОВЕТ ТЕБЯ И ЖДЕТ. НЕ ПРИЕДЕШЬ — ПЕНЯЙ НА СЕБЯ. НЕ ЗАБЫВАЙ, ЧТО У ТЕБЯ РОДСТВЕННИКИ В АССИНОВСКОЙ. РОССИЯ БУДЕТ КУПАТЬСЯ В КРОВИ, ТАК СКАЗАЛ ДЖОХАР. ПОМНИ ЭТО! ПРИЕЗЖАЙ!

Твои земляки.

— Да, крепко написано! — Тягунов крутнул головой. — А кто же это такие, знаешь?

— Да знаю, — без особого желания отвечал Косов. — Из станицы Ассиновской это ребята — Рустам, Аслан, Саламбек. Они бывали здесь, в Придонске, знают, где я работаю. А люди это Лабазанова, если прямо сказать. Знаешь, кто такой Руслан Лабазанов?

— Еще бы! Начальник охраны у Дудаева. Или был. Я что-то читал потом, забыл уже — они вроде рассорились.

— Да, так, — кивнул Косов. — Когда в Грозном все это началось — мне домой звонили. Ну, смысл тот же, что и в записке: бросай все и приезжай. Спасать Родину. И табельное оружие прихвати, пригодится. Я им сказал: с Дудаевым и Лабазниковым мне не по пути. Это преступники. А я с ними двадцать с лишним лет уже воюю. Тогда они пригрозили мне, писульку эту в почтовый ящик подбросили.

— Когда это было?

— Ну… пятнадцатого или шестнадцатого декабря, в прошлом месяце, сразу после того, как боевые действия в Грозном начались.

— Начальству говорил?

— Нет, что ты! Зачем?! Меня это лично касается. Тебе одному говорю, Слава. А ты, пожалуйста… Ну, сам понимаешь. Я не из трусливых, но и лишних разговоров не хочу. И с дудаевцами у меня ничего общего, кроме, разумеется, Чечни. Но я же милиционер, Слава, до мозга костей милиционер! Как я могу быть с ними? Я их всю жизнь ловил и в тюрьмы сажал. А теперь что — в обнимку с бандитами, против России, против тебя? Русских мальчишек убивать?! А мои дети кто — русские? Чеченцы?

— Успокойся, Умар. Я никому не скажу. Это действительно твое личное дело. И спасибо тебе за доверие. Но если нужна будет какая помощь — скажи. Давай Валю твою с детьми отправим пока на время, а? Пусть у моей родни побудут, в Калаче. Да, кстати, а как с твоими родственниками? Они-то на чьей там стороне?

— На стороне Дудаева никого нет, Слава. Все в горы ушли, к старикам. Два племянника в российской армии служат, может, и воюют в Грозном, я не знаю. А дети, женщины, старики — в горах.

— Ну вот, и слава Богу. А точнее, вашему Аллаху!

— Спасибо тебе, Славик! — У Косова дрогнул голос. — Я всегда понимал, что тебе можно довериться. Fla душе легче стало. Спасибо!

— Да ладно, ладно, чего тут слюни разводить, — улыбнулся Тягунов. — Свои люди, сочтемся, я тебя не первый год знаю. А Россия наша все правильно рассудит, всех на места свои расставит. По заслугам, конечно. В том числе и нас с тобой… Давай делами заниматься, хватит политикой заниматься. Мы, милиция, вне политики, не так ли?

Они глянули друг на друга, рассмеялись. Правда, у обоих стало как-то легче на сердце.

Тягунов спросил минут через пять:

— А земляки твои не беспокоили больше?

— Пока нет.

— Ну и хорошо. Может, их и в живых уже нет?

— Все может быть.

Косов вздохнул освобождение, легко, кинул обратно в сейф послание земляков, закурил. Лицо его постепенно розовело, успокаивалось, принимало свой обычный будничный вид делового человека, который только что отказался от мыслей, отвлекающих от главного. Его черные ухоженные усы, и те как-то приободрились, веселее стали топорщиться, что ли…

…Северный авторынок в городе — обширная, наспех оборудованная территория бывшего пустыря, огороженная хлипким проволочным заборчиком. Стада разномастных машин облепили эту площадь. Еще больше автомобилей за самим заборчиком, и перед каждой, на земле, лежат запасные части: колеса, крылья, стекла, радиоприемники, шатуны и поршни, тормозные колодки и шланги, подшипники, вкладыши, рулевые тяги, антенны и лампочки — словом, тысячи и тысячи деталей, из которых и состоит современный автомобиль. Здесь же торговцы пивом и горячими чебуреками, киоски с батареями бутылок и видеокассетами, порножурналами и жвачками. Товару — на любой вкус!

Оперуполномоченный Сайкин третий час бродил по авторынку, приглядывался к запчастям и их продавцам, спрашивал при этом вполне конкретную вещь, — блок цилиндров для «Жигулей» одиннадцатой модели. Блоков было в продаже несколько, два новых и четыре бывших в употреблении — к ним-то Паша больше всего и приглядывался. Торговался он со знанием дела, щупал гладкую поверхность цилиндров, уточнял у продавцов, сколько блок отработал, был ли в расточке, а сам внимательно разглядывал номера, выбитые на плоской фрезерованной бобышке-прилизе. Один блок его насторожил: цифры были явно перебиты, причем, наспех, небрежно, а поверхность бобышки обрабатывалась при этом скорее всего напильником — сдирали старые номера.

Сайкин повертел блок так и сяк, стал задавать вопросы двум парням, продававшим этот блок, спросил о номерах.

— Номера заводские, чего ты?! — насторожился один из парней. — Как на ВАЗе сделали, так и есть. Просто кузов у меня сгнил, движок на запчасти продаю. У меня новый есть.

— Тебе блок нужен или чего? — напустился на Сайкина второй парень, угрожающе как-то держа руку в кармане кожаной меховой куртки.

— А как я буду движок регистрировать, если цифры на блоке перебиты? — намеренно-запальчиво спрашивал Сайкин.

— А с чего ты взял, что они перебиты?

— Не слепой, вижу.

— Это не твоя забота. Съездим в комиссионку, в ГАИ, сделаем все как надо. Не переживай. У тебя что с блоком-то? Зачем покупаешь?

— Шатун оборвался, стенку пробил.

— А… Это, конечно, хана, выбрасывать. На нашем ты сто лет будешь ездить. Блок, глянь — ни царапинки на цилиндрах, ни зазубринки — зеркало!

— Да я вижу, блок хороший. Хотя и прошел он, судя по всему, прилично. Его все равно скоро растачивать и гильзовать. А вы чего движок не в сборе продаете? Я, может, взял бы.

— Ну, головка самим нужна, да и коленвал уже толкнули.

— Понятно. Ладно, ребята, я похожу еще, посмотрю. Может, потом у вас возьму.

— Хозяин — барин.

Паша отошел, спрятался за киоск, стал наблюдать за парнями. Они о чем-то переговорили, потом быстренько сунули блок в багажник потрепанного, видавшего виды «Москвича», захлопнули крышку. Спустя четверть часа Сайкин снова подошел к ним.

— А где же блок?

— Продали уже, земеля, — лениво отвечал тот, в кожаной куртке. — Говорили тебе — бери. А ты ковыряться стал. Налетел тут один, взял не глядя.

— Жаль. Цена у вас была сносная.

Паша повнимательней посмотрел на парней, глянул и на номер «Москвича», дважды повторил его про себя. А минуту спустя, за киоском с видеокассетами, записал его себе в книжечку.

— Что-то тут не так, — рассуждал он сам с собой. — Блок спрятали, наврали… Проверим.

Серега с Вадиком заподозрили неладное. Конечно, любой покупатель вправе спросить о цифрах на блоке, но парень этот, похоже, совал нос куда ему не следует совать, а это уже плохо — подозрительно.

— Легавый? Как думаешь, Вадь? — спросил Серега, сплевывая надоевшую ему жвачку.

Вадик оглянулся.

— Хрен его знает. Мандат свой не предъявлял. Но что-то вынюхивал, и мне так показалось. Мужики, вон, прежде всего в цилиндры нос суют, щупают, а этот сразу: почему номера перебиты?