Валерий Барабашов – Крестная мать (страница 16)
— Ну, ему храбрости не занимать, — усмехнулся Городецкий, но предложение хозяйки принял, встал и Феликс. Неторопливо, с видом людей, которые здесь все оплатили, они отправились на второй этаж, в кабинет, некогда принадлежавший мужу Анны Никитичны.
А сама она заспешила на кухню, где дожаривалось ароматно пахнущее мясо, и девочки, весело переговариваясь, возились со сложными салатами.
Хозяйка позвала Яну — та, дебелая, рослая, тугая от распирающих ее телес, с плутоватыми серыми глазами — подошла. От нее уже попахивало вином.
— Когда это вы успели? — нахмурилась Анна Никитична, больше для порядка, портить настроение своим гостям она не собиралась.
— Ну… мы по граммульке, Анна Никитична! Всего по граммульке! — Она показала пальцами узенький просвет. — Марийка, вон, отказалась, стесняется, а мы с Катей… Мы же тут свои, правда, Анна Никитична? Вы же нас не будете ругать?!
— Свои, свои! — Хозяйка высвободилась из жарких объятий Яны. — И ничего, право, особенного тут нет. Налей-ка и мне стопочку. Только белой, вон, початая бутылка в шкафчике. И чтоб сразу у нас дружба со спонсорами наладилась, с Феликсом Иванычем. Мужик он контактный, я с ним пообщалась. Ох, де-тоньки, не люблю я эту официальщину, страсть! Человек свободу любит!
— Катюш, налей-ка, ты поближе, — распорядилась Яна, а Катя — худенькая, большеглазая, в большом цветастом переднике, надетом поверх короткой джинсовой юбки, услужливо и быстро налила Анне Никитичне водки и та махом выпила рюмку, вытерла рукою рот.
— Ну вот, а то чувствую, чего-то тут не так, — засмеялась она и погладила выпуклый тяжелый живот. Критически оглядела стол в зале, попробовала на противне мясо. Осталась всем довольна, хлопнула в ладоши.
— Ну что, девоньки, хорошо. И кто только учил вас?
— Анна-а Ники-и-ити-и-чна-а… — дружно, хором, пропели Яна с Катей, и все женщины весело рассмеялись.
Хозяйка погрозила девочкам.
— Чтоб не капризничали у меня, телушки, понятно? — сказала она с шутливой гримасой на полном круглом лице. — Ведите себя раскованнее. Вон, спонсоры расстарались: и коньяки, и вина, и фрукты, и мяса я самого лучшего на рынке купила — ешь не хочу! А шампанское, а конфеты! М-м! Ну-ка, все трое, в ванную. Живо!
Яна с Катей хихикнули, тут же исчезли за белой дверью ванной комнаты, а Марийка стояла в смущении и нерешительности.
— Анна Никитична, может, я домой пойду, а? Я понимаю, со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Я вас ни в чем не обвиняю, Боже упаси — вы такая гостеприимная, добрая! Но я…
— Да ты иди просто руки помой, детонька! Что у тебя за мысли?! Ты же на кухне возилась, запахи тут всякие, сырые продукты. А если кто захочет и душ принять — да ради Бога, воды хоть залейся. Как всякая культурная девушка…
Марийка повернулась, пошла в ванную, где шумно плескались и повизгивали Яна с Катей. Анна Никитична оценивающе смотрела ей вслед.
— Да, девочка что надо, — бормотнула она себе под нос. — Персик!
Теперь она сама налила себе новую стопку, со вкусом выпила.
Вскоре девицы гуськом потянулись из ванной, чинно сели вокруг стола в зале, ждали мужчин. Анна Никитична, покачиваясь, цепляясь неверными уже руками за перила скрипучей деревянной лестницы пошла наверх, на второй этаж. Затянула приторно:
— Мальчики-и… Где вы тут? Мальчики-и… А, вот вы где. И тоже одни выпивают. Нехорошо-о. Девочки там заждались. Чистенькие, мытые. Идите вниз, мои хорошие, идите. Ухаживать за моими телочками, трахаться. Быстренько, мальчики, быстренько!
Городецкий с Феликсом переглянулись — во старуха дает! С ней не соскучишься.
Посмеиваясь, придерживая Анну Никитичну под руки, они спустились вниз, сели за стол. Городецкий взял бокал в руки.
— Дорогие наши девушки, работницы, так сказать, искусства. Как приятно смотреть на ваши молодые прекрасные лица! Такие они одухотворенные, умные! Они приятны и там, на сцене, когда вы в образе, играете своих героинь, и здесь, в простой домашней обстановке, за этим чудесно сервированным столом. И сделали это ваши руки! Спасибо вам.
— Было бы из чего сервировать, — справедливо и грубовато вставила Анна Никитична. — Правда, девоньки? Тут нам без мужчин не обойтись.
— Да, мы хотим помочь нашей культуре и помогаем ей, — продолжал Городецкий. — Мы, бизнесмены, хорошо понимаем значение искусства. Без книг, кино, театра мы просто пропадем, превратимся в животных, жующих жвачку. Этого нельзя допустить, никак нельзя! Человечество, Россия в том числе, не могут пойти вспять, утратить цивилизацию. — Он театрально повел рукою. — Еда, питье — это, конечно, необходимые вещи, но главное — дух, душа человека, его нравственный, так сказать, облик. И вы, актеры люби-мейшего в городе театра, эту нравственность в нас, зрителях, постоянно воспитываете, несете в массы высокую культуру. Вы знаете, девочки, что я не раз бывал на ваших спектаклях, знаю ваши роли и ваших героинь. Я восхищаюсь вами. На сцене вы — богини! Поверьте в искренность моих слов, к которым присоединяется и мой друг Феликс Иванович. (Дерикот в это время мотал головой в знак согласия и всемерной поддержки оратора.) Вы умеете перевоплощаться, вы умеете быть разными — загадочными, строгими, веселыми, нежными, ласковыми, остроумными… — и потому всегда желанными!
— Их бы кормили получше… — снова подала голос Анна Никитична, несколько нарушая этой приземленной репликой общий приподнятый строй за столом. Тем не менее, актерки одобрительно защебетали, нетерпеливо поглядывая на яства — есть им всем хотелось ужасно. Да и стол просто ломился от еды. Да какой еды!
Городецкий невозмутимо продолжал:
— И вот мы с моим другом имеем сейчас возможность сказать вам то, что думаем. И наше присутствие здесь, и наше скромное угощение — разве это не есть доказательство заботы молодого российского бизнеса об искусстве, о вас, артистах?.. За вас, дорогие наши служители Мельпомены! За вашу любовь и преданность театру, за вашу неувядающую юность и счастливое будущее! Помните: мы вас всегда поддержим и всегда вам поможем. Так, Феликс Иванович? Что ты молчишь? Скажи пару слов.
— Ты все сказал, молодец. Что тут добавишь? Выпьем! — Феликс стал чокаться с девочками. — У тебя, Антон, талант оратора, ты хорошо умеешь говорить, я и не подозревал.
— Да, Антон Михайлович у нас ора-а-атор, — одобрительно загудела со своего места Анна Никитична. — Он и в театре хорошо говорит, его у нас любят. Давайте, девочки, выпьем за наших спонсоров.
Все выпили, стали закусывать, разговоры за столом на некоторое время стихли. Городецкий ел вяло, не очень проголодался, исподтишка наблюдал за Марийкой, пододвигал ей блюда. Девушка торопливо и по-прежнему смущенно говорила: «Спасибо, спасибо! Я достану, сама возьму, не беспокойтесь!.. Ой, ну зачем вы, Антон Михайлович, я все это не осилю». Но он хорошо видел, что ей хотелось попробовать и того, и сего, пододвигал ей блюда. Яна с Катей вели себя раскованно, по-свойски. Ели и пили от души, сколько и чего хотелось, накладывали себе полные тарелки.
— Ешь, детонька, чего ты клюешь, как воробей? — вполголоса сказала Анна Никитична Марийке. И положила ей на тарелку румяную поджаристую ножку курицы, потом два солидных куска мяса, салат и целую гору зелени.
Марийка ахнула, замахала руками:
— Да разве можно все это съесть, Анна Никитична?!
— Не только можно, но и нужно, — с каким-то особым смыслом отвечала та, и все дружно ее поддержали. Марийка оказалась в центре внимания и настойчивой всеобщей заботы. Довольно быстро ее не только плотно накормили, но и крепко, всерьез, напоили.
…Пришла она в себя среди ночи, в груде голых переплетенных тел — мужских и женских. У самого ее лица колыхался чей-то волосатый тугой живот, чья-то нога лежала поперек ее груди, ее руку тянули к вялым мужским гениталиям, а пах жгла нестерпимо-резкая боль.
Марийка попыталась поднять голову, понять, что с ней и где она находится, но ее снова силой уложили на пол, на пушистый ковер, влили в рот коньяка.
— Кайфуй, девочка, кайфуй, — сказал знакомый мужской голос, но она никак не могла вспомнить, кому именно из мужчин этот голос принадлежал — Антону Михайловичу или тому, второму, Феликсу…
— Какая она теперь девочка! — смачно хихикнула хозяйка; ее-то сиплый голос Марийка узнала сразу и ужаснулась — неужели и Анна Никитична здесь, с ними?!
Да, хозяйка дома была рядом с нею, это ее рыхлая тяжелая нога лежала поперек груди Марийки, это ее широченный зад белел на ковре в полумраке, какой создавал дохлый, намеренно задвинутый в угол светильник.
Анна Никитична встала на четвереньки; тряся отвислыми кошелями грудей, поползла на край ковра, к низкому, уставленному вином и закусками столику. Полулежа, налила себе чего-то в фужер, выпила. Захохотала трубно, торжествующе:
— Последнюю девку в Придонске невинности лишили. Ай да спонсоры! Ай да молодцы!
Марийка в отчаянии стала оглядывать себя, провела рукою по ногам — они были в крови. Она вскочила, закричала так, что и у самой мороз по коже пошел.
— Сволочи! Сволочи! Что вы сделали?! Кто это сделал? Я вас спрашиваю, мерзавцы!
— Ну… мы все тут были… чего орешь? — Яна с трудом приподняла от ковра голову, заулыбалась незнакомо, дико. — Подумаешь, невинности лишили. Дефлорацию провели. Ха-ха-ха… Ты и сама этого хотела, забыла, что ли? И потом: знала, куда шла, не маленькая. А теперь строит из себя… Фу!